И мы единственные, кто может остановить эту заразу, чтобы она не просочилась дальше на континент.

Вдох-выдох.

Отступать нельзя, и я решаюсь сделать следующий шаг...

***

Там, где перегородку пробило пулями, дерево расщепилось на длинные и острые щепки.

Они торчат, как зубы дракона. Такой хреновиной, если на неё напороться, можно запросто порвать одежду или порезаться.

Я делаю ещё полшага. Держу пистолет так, чтобы не перекрывать себе обзор, но быть готовым к выстрелу в любую секунду.

Фонарик стараюсь направлять не прямо и вглубь, чтобы не спровоцировать тварь резким светом, которая может там находиться, а веду лучом по самому низу, по полу.

Зорин ступает за мной, как тень. Бесшумно скользит, не скрипнув ни одной доской.

Так...

Подхожу к перегородке.

Сначала я вижу на полу только бурые разводы, перемешанные с ледяной крошкой, а потом, тёмные пятна, похожие следы от ног. Босых ног.

Там, кто-то стоял, и с него, что-то капало на пол. Стекало, как если бы из ран лилась кровь. Слишком большая потеря крови, чтобы после этого можно было выжить.

И, ещё…

Здесь стоит неприятный запах. Едва заметный. Почти неуловимый, но он сразу же выбивается из привычного мне запаха станции. Пусть и вымороженной, но этот запах ни с чем не перепутать. Трупное зловоние. Я хорошо знаю, что это такое.

Холод заглушил его. Заморозил, уже начавшее разлагаться тело. Значит, что бы там ни было, это сначала убили, или оно само умерло, когда на станции ещё работала система отопления. Оставили здесь. Потом, что-то произошло. Все ушли или стали этими… гибридами. Станцию выстудили, и мертвяк превратился в ледышку, тем самым остановилось и его разложение.

Обычно труп, если его вовремя не закопать, начинает жутко смердеть на третий или пятый день после смерти. На этой стадии в теле накапливаются гнилостные газы: сероводород, метан, аммиак, диоксид углерода, которые образуются в результате жизнедеятельности бактерий и химических процессов. И этот запах смерти, если ничего не предпринять, пропитывает всё вокруг. Распространяется, как чума. Впитывается в каждую клеточку тела, и ты тоже начинаешь им вонять, будто ты и сам сдох.

Здесь же, есть отличие. Небольшое, и, пока, я точно не знаю, что именно не так. Но я его чувствую на уровне инстинктов.

— Док, ты это слышишь? — внезапно шепчет мне Зорин, и от звука его голоса у себя под ухом, я едва не вздрагиваю.

Я замираю.

— Слушай! — шипит мне Зорин. — Там, точно, что-то есть!

И он показывает рукой в сторону перегородки, точнее туда, что находится за ней — проход во вторую часть кают-компании, где царит абсолютная тьма.

Я выключаю фонарь. В темноте мой слух обостряется.

Так проходит секунд тридцать, и я уже начинаю думать, что у Зорина сдали нервы, если они вообще у него есть. Или же у него возникли слуховые галлюцинации. В конце концов, он в первый раз в Антарктиде. Не прошел акклиматизацию, вот ему и мерещится всякое.

Как… вдруг…

Я слышу ЭТО!

Сначала, где-то в глубине станции, появляется едва заметный свист. Это гуляет сквозняк. К этому звуку добавляется стоны и потрескивания металла на морозе. Это тоже нормально. В мою крайнюю зимовку внешнюю алюминиевую обшивку просто разорвало из-за перепада температур и повышенной хрупкости перемороженного материала.

Но, к этим естественным звукам «Восточной» примешивается ещё один, от которого меня вгоняет в дрожь.

Знаете, такой тихий и ровный звук. Явно искусственного происхождения. Будто, что-то медленно вращается. Вот так:

Вжж…вжж… вжж…

Едва уловимо. Как подшипник, который давно не смазывали, но он всё ещё крутится.

— Слышу, — так же тихо отвечаю я Зорину. — Это — точно не живое!

Зорин чуть сдвигается. Занимает позицию сбоку, чтобы видеть проём и вход под углом. Автомат он держит наготове. Приклад прижат к плечу, а указательный палец правой руки он перевёл со ствольной коробки «укорота» на спусковой крючок, чтобы быть готовым открыть огонь в любую секунду.

— Движение есть? — спрашиваю я у Зорина одними губами.

Он мотает головой.

— Пока, нет! Ничего. Но звук… он же от чего-то идёт!

«Дело — дрянь! — ругаюсь я про себя. — Не может же этот звук издавать труп? Млять! Надо рискнуть!»

Я снова включаю фонарь, но держу его ещё ниже, чем раньше, почти у пола, и, чуть сбоку.

Держу на прицеле Стечкина проход.

Луч медленно ползёт по перегородке. Идёт дальше. Высвечивает пулевые отверстия. Скользит выше, оставляя за собой полосу темноты. И… я замечаю, как сквозь дыры от пуль, изнутри перегородки пробивается слабое свечение.

Холодное и отдающее синевой. Как от неисправной люминесцентной лампы.

Это настораживает меня сильнее всего. Ведь его раньше не было! Мы бы это наверняка заметили!

А самое главное — сейчас, на «Восточной», не работает ни один из источников питания. Электричества нет. Дизель-генераторы не тарахтят. Остаются только аккумуляторы.

«Может быть, — думаю я, — кто-то из полярников собрал себе, что-то вроде автономного освещения? Вариант имеет право на жизнь. Вот только моя чуйка говорит мне о том, что это было бы слишком просто. Свет появился при моём приближении к проходу. Точно его включили. Активировали. Может быть среагировали на звук или на запах наших тел. Уверен, там точно притаилось такое, чего мы здесь ещё не видели! Нужно удвоить бдительность!»

Я делаю ещё один шаг в перегородке и вижу, что свет изменился. Теперь он пульсирует. Едва заметно. Раз в несколько секунд становится чуть ярче, потом снова тускнеет.

«Может быть, это — аварийный контур? — мелькает у меня мысль. — Или, что-то из научного оборудования, что работает на резерве питания? Или…»

У меня не получается додумать. Потому что, в этот момент, из-за перегородки, доносится новый звук. Сухой и короткий. Как будто, кто-то щелкнул тумблером, или же сработал фиксатор. На звук передёргивания затвора оружия — это точно не похоже. Тогда, что это нахрен такое?!

Все мои мышцы напряжены до предела. Чувства обостряются, и я перехожу в боевой режим, как уже бывало за «речкой», когда ты знаешь, что «духи», вот-вот нападут, и ты готовишься к худшему.

В этот момент я вспомнил о следах борьбы в основной части кают-компании. Помните? Кресло с прострелянной спинкой. Разорванные верёвки. Следы крови и вышибленные мозги на стене.

Мой разум работает, как машина. Думаю, думаю, думаю.

В той ситуации, кто-то явно пытался удержать другого. Или, что-то.

Сначала это связали, а когда оно разорвало путы, выстрелили в голову. Но оно не умерло, а, судя по следам на полу, или тварь перетащили, или же она сама переместилась за перегородку, и, тогда, в неё снова стреляли. Уже сквозь эту стенку, но не убили. Или же убили, но не до конца.

Млять! От всего этого можно свихнуться!

И я уже готовлюсь сделать следующий шаг, и зайти в проём, как, вдруг, «вжж» обрывается. Вместо него раздаются щелчки.

Они похожи на птичий клёкот.

Звук такой:

Чок... Чок, чок, чок...

Словно щелкать языком, прижав его к нёбу.

Сначала раздается короткий щелчок. Пауза. Потом ещё раз короткий. Снова короткий. Три раза длинный. Опять короткий...

Я слушаю, пока щелчки не заканчиваются. Появляется длинная пауза, чтобы выделить окончание, и цикл повторяется снова, с тем же набором звуков.

Я сперва подумал, что это замкнуло, какое-то реле, или, где-то отошел контакт, как, прислушавшись, я уловил в этих щелчках нечто знакомое. Осмысленное, как если бы нам передавали сообщение и...

В этот момент, Зорин, неожиданно схватив меня за рукав куртки, шипит мне на ухо:

— Слышь? Это же...

— Морзянка! — заканчиваю я. — Тише, слушай!

Я стараюсь уловить ритм в этих щелчках, отмечая про себя длину передаваемых символов.

Короткий… короткий… короткий.

Длинный… длинный… длинный.