Дед и Батя хватают всё, что ещё можно использовать для баррикады. Даже старый бильярдный стол, установленный в кают-компании, по случаю тридцати лет со дня основания «Восточной», и тот пытаются сдвинуть к двери.

Зорин же стоит у входа, сжимая автомат и целясь в проход. Глаза у него прищурены, а палец лежит на спусковом крючке.

Бдит!

У него остался один магазин. И у меня один. Это — всё равно, что ничего. Патронов для вертикалки нет. Нам нужно оружие! И, срочно!

Едва я об этом подумал, как ритмичные удары в дверь прекращаются. Словно их отрезало. Там, снаружи, воцаряется мёртвая тишина, которую нарушает только заунывный вой ветра.

«Ушли? — думаю я. — Затаились? Выжидают?»

Одно я знаю точно, к этим тварям нельзя относиться с точки зрения логики людей. Они — другие. Их физиология и неуязвимость накладывают определённый отпечаток на их психику. Как врач, я это отлично понимаю.

С одной стороны, это делает их смертоносными врагами, а с другой, излишняя самоуверенность ещё никого до добра не доводила. И в этом я вижу наш шанс выжить в этом аду.

— Смотались? — Зорин вопросительно смотрит на меня и прислушивается ко всему, что происходит за стенами блока.

— Как вариант, — отвечаю я, — но, что-то с трудом верится. Слишком это просто.

— Согласен, — Зорин мне кивает, — нужно подготовиться к худшему.

— Да, — отвечаю я, а сам думаю, что мне нужно будет, как можно быстрее, переговорить с ним с глазу на глаз. Уверен, Зорину есть, о чём мне рассказать!

— Кимчи, — обращаюсь я к корейцу, пока остальные ребята стоят в центре помещения, — вы окна проверили?

— Проверили, Док! — почти скороговорной отвечает мне Кимчи. — Все уже заколочены досками, и… — он выдерживает паузу, — все доски были прибиты изнутри, чтобы с улицы их нельзя было оторвать. Стекол на окнах нет. Все выбиты, а дыры заделаны матрасами.

— Задняя дверь? — спрашиваю я.

— Заколочена наглухо! — сразу же говорит мне кореец. — Её только взрывать! Там даже стальную сетку с одной из кроватей натянули, чтобы даже мышь не пролезла.

— Хорошо! — нервное напряжение после безумного бега по Антарктиде немного схлынуло, и я решаю, как следует здесь осмотреться, и веду фонариком по дуге, сам оставаясь на месте.

Тусклый свет освещает помещение кают-компании, которое разительно изменилось с моей прошлой зимовки.

Пока мы баррикадировали дверь, сразу этого не заметили, да и видно было хреново. Сейчас же, при искусственном освещении, я вижу…

На полу, прямо подле окон, лежат разбитые оконные стёкла, а по всему помещению, то тут, то там, валяется переломанная мебель, будто здесь прошло побоище.

На стенах виднеются тёмно-бурые подтёки, напоминающие давно высохшую кровь.

На одной из них, прямо под большими фотографиями с весьма откровенными изображениями Софи Лорен и Орнеллы Мути в нижнем белье, я замечаю глубокие царапины, похожие на следы от когтей. Или же ногтей, которыми впились в деревянную обшивку и обломали их до «мяса».

— Мать честная! — шепчет Валёк, оглядываясь по сторонам. — Да тут бойня была, не иначе!

— Месиво, — хрипло добавляет Зорин, показывая стволом автомата в дальний угол. — Гляньте-ка!

Я перевожу луч от фонарика туда, куда показал Зорин. Видно плохо, но света достаточно, чтобы понять, что тут произошло.

Там, у стены, находится опрокинутый диван. Кожзам распорот, а набивка вылезла клочьями. Рядом валяется опрокинутое кресло, к подлокотникам которого, судя по разорванной веревке, сначала кого-то привязали, а потом этот кто-то, разорвал свои путы и попытался встать. Пока в него не выстрелили из ружья картечью, практически в упор.

Заряд разворотил всю спинку, а мозги привязанного выбило из черепной коробки прямо на стенку. Они до сих пор там и находятся. Серо-бурая масса, стёкшая по вертикальной поверхности до пола, и уже превратившаяся в лёд.

И кровавые следы от того, что кого-то волокли по полу, включая отпечатки запятнанных ботинок.

Но и это не всё. На дальней от нас внутренней перегородке, которая делит это помещение на две неравные части, я замечаю следы от пуль.

Бам! Бам!

Перезарядка.

Бам!

Три выстрела из двенадцатого калибра.

Заряды пробили перегородку насквозь, и там, за ней, где обычно располагался полярник, выполняющий обязанности киномеханика, явно, кто-то находился. Может быть, он и сейчас там!

Я прикладываю указательный палец к маске, давая ребятам понять, чтобы они не шумели. Снимаю ружьё с плеча. Знаком руки подзываю к себе Кимчи, и протягиваю ему вертикалку.

— И, что мне с ним делать? — орёт он шепотом. — Отбиваться от этих тварей, как дубинкой?

— Было бы оружие, — также шепотом отвечаю я, — а патроны найдутся!

Я беру фонарик в левую руку. Пистолет держу в правой. Целюсь в эту перегородку, и делаю шаг вперёд.

Зорин, осторожно ступая по полу, чтобы не наступить на разбитое стекло, медленно идёт за мной, держа автомат на изготовке.

Остальные сбились в группу и следят за нами. Только Батя прикрывает нас ракетницей, а Дед поднимает с пола оторванную ножку от стола, из которой, под прямым углом, торчит болт. И это — лучше, чем ничего.

Я иду первым. Сердце бешено стучит у меня в груди, а мозг рисует картину одну страшнее другой.

За перегородкой может лежать труп. Прятаться гибрид. Или нечто такое, чего мы ещё не видели.

Расстояние сокращается.

Я стараюсь иди к перегородке по дуге, чтобы зайти к ней сбоку, и не оказаться нос к носу с тварью, которая могла там затаиться.

Держу черноту проёма на прицеле. Свет пляшет на стене. Перепрыгивает по ней, и исполняет танец призрачных теней, которые кажутся мне живыми.

— Док, будь осторожен! — тихо говорит мне Зорин. — Я тебя прикрою!

Я ему ничего не отвечаю, только киваю, и приближаюсь к проёму, за которым вполне может находиться моя смерть…

Глава 22. Версия смерти

Луч моего фонаря скользит по краю проёма и выхватывает из темноты неровный срез досок, а за ним...

На мгновение мне показалось, что там, внутри, шевельнулась тьма. Сгусток, чего-то осязаемого, похожего на каракатицу, которая быстро рванула внутрь и скрылась в той части помещения, где нет света.

Вдох.

Выдох.

Напряжение нарастает. Я медлю, чувствуя, как остальные смотрят на меня.

В помещении висит такая тишина, что я слышу биение собственного сердца.

Тук. Тук. Тук.

Удары звучат для меня, как раскаты набата.

Ребята молчат. Даже Зорин, вопреки своей привычке отпускать остроты и шутки-прибаутки, и тот, как в рот воды набрал.

Он отлично понимает, когда нужно приободрить товарища, а когда лучше заткнуться. Сказывается реальный боевой опыт.

Пауза затягивается. Я, невольно, кидаю взгляд на левую стенку кают-компании.

Она увешана фотографиями полярников из разных зимовочных групп. Цветными и, совсем старыми, ещё черно-белыми, на которых запечатлены первооткрыватели этого места с подписями участников экспедиций.

Суровые бородатые мужики. Усталые. С обмороженными лицами и неизменными улыбками.

Они бросили вызов Антарктиде, и уверены, что покорили её.

Эх! Знали бы они тогда, что находится подо льдом!

Знать бы тогда...

А теперь, это нечто вырвалось на свободу и грозит подмять под себя всё человечество.

Я скольжу взглядом по географическим картам, тоже развешанным на стене. Плакатам с лозунгами про освоение шестого континента и размашистыми надписями:

«Да здравствуют советские исследователи Антарктиды!»

«Смелым покоряются полюса!»

На полках, которые мы ещё не успели сорвать, лежат потрёпанные пачки журналов: «Техника-молодёжи», «Крокодил», «За рулем», «Наука и жизнь».

Задерживаюсь взглядом на раскрытой шахматной доске без нескольких фигур, и бобинах с киноплёнками.

А дальше, за перегородкой для кинопроектора и «коморки» с оборудованием для проявки фотоплёнок, начинается территория неизвестности. Будто мир поделили на «до» и «после». Живых и мертвых.