Я усмехаюсь.

«Только этого мне сейчас не хватало!»

И от них исходит жуткое ощущение, будто они нас изучают, как подопытных кроликов или мышей, перед тем, как вскрыть нам брюхо или залезть в мозг.

Хрум. Хрум. Хрум.

Я слышу тихие шаги по насту.

Вскоре ко мне подтягиваются остальные ребята.

Дед и Зорин несут рюкзаки с нашими вещами и припасами. Кимчи, Валёк, Павел и Илья тащат носилки с Евгеном. За ними шагает Батя. Все облеплены снегом, с красными от напряжения глазами, которых уже практически не видно в заледеневших прорезях масок.

Дойдя до меня, ребята опускают носилки на утоптанный наст и быстро сооружают вокруг них снежный бруствер, чтобы Евгена не замело.

— Ну, что на этот раз? — хмуро спрашивает меня Дед, скидывая с плеча лямку тяжеленного рюкзака со жратвой, который он швыряет в снег.

— Вон там, — я показываю рукой, — видишь? Фигуры. Три или четыре. Так сразу и не скажешь. Стоят и смотрят на нас. И находятся прямо на нашем пути к станции, до которой… — я выдерживаю паузу, чтобы подчеркнуть значимость момента, — примерно метров пятьсот. Ещё немного поднажать и мы дойдём.

Все смотрят туда, куда я показал. Молчат, глядя на эти размытые силуэты, которые действительно напоминают приведений.

И, знаете, ребят это почти не удивило. Будто это в порядке вещей, видеть в Антарктиде такое. Или же все мы настолько устали, что нам уже просто похер!

Но, всё равно, странная реакция на подобную аномалию.

Только Валёк выдавил из себя:

— Чтоб меня!

А Кимчи, сразу же, что-то начал шептать, что-то очень похожее на молитву.

Ну, а Зорине я и не говорю. Он — тёртый калач, и точно знает, что здесь происходит.

Ребята молчат. Только тяжело дышат. Хрип у всех усилился, и я понимаю, что нам всем нужно срочно попасть на станцию. В тепло. Под спасительную защиту стен «Восточной».

Наконец, первым начинает Павел:

— Это… люди?

— Не похоже, — отвечаю я. — Одежды, в привычном для нас понимании, я у них не вижу. И стоят они, как-то уж слишком ровно. Как статуи. Даже не дёрнулись, и это при температуре за семьдесят ниже нуля. Никто не способен выдержать такое. Человек бы уже давно умер!

Отряд молчит. Ребята смотрят на призрачные силуэты, как на материализовавшихся духов, пытаясь понять, как такое вообще возможно?

— А может быть, — говорит Валёк, и я замечаю, как сильно дрожит его голос, — ну, их?.. Обойдём? Свернём в сторону?

— Куда? — резко бросает Батя. — Дать кругаля, чтобы убить ещё несколько часов на этот переход? Мы и без того еле идём! Дойдём! Я сказал!

Отмечаю про себя, что Батя, почти точь-в-точь, повторяет мои слова. И это меня настораживает. Я всё больше убеждаюсь, что то, с чем мы здесь столкнулись, постоянно учится, и оно, имитирует нас, взяв за основу сознание человека.

И я этому ничего не могу противопоставить. Только наблюдать и запоминать, чтобы потом разобраться, что это такое.

— Но они… они же нас ждут! — Валёк начинает задыхаться. — Ждут, чтобы… чтобы…

— Успокойся! — рявкаю я. — Паника нам не поможет! Если бы они хотели на нас напасть, то давно бы уже это сделали! У них был отличный шанс, пока мы ковыляли сквозь снег, почти ни черта, не видя перед собой! А сейчас, и буря утихла, и… — я думаю, говорить ли им об замеченном мной огне на станции или нет. Его видно только если взобраться на бугор.

«Ааа… Всё равно увидят!» — думаю я про себя.

— И ещё, — продолжаю я, — я видел на станции огонь! Кто-то его разжег, пока нас не было!

— Пожар, что ли? — Валёк, как всегда, думает о самом худшем варианте.

— Нет, — я мотаю головой, — что-то вроде маячка. Может быть костёр или факел горит.

— А почему мы его не видим? — спрашивает меня Дед.

— Нужно взобраться повыше, — отвечаю я, — с заструга видно. По крайней мере, пару минут назад он там был.

— Пойду, гляну! — Дед мне явно не поверил, и направился к бугру повыше, чтобы уже оттуда взглянуть на «Восточную».

Вот только небо заволокло серой хмарью, тьма сгустилась, стала насыщеннее, что ли, как кисель, да и метель с ветром, хоть и убавили свой напор, всё ещё швыряют в нас снегом.

И я не уверен, что он увидит этот огонь, или он до сих пор там горит.

Едва Дед прошел пару шагов, как Павел, вдруг, хватается за голову, и шипит:

— Я не пойду! Не пойду туда! Это — ловушка! Мы все там умрём! — он почти срывается на крик.

Внезапно, он делает такое движение, будто хочет от нас убежать. Дёргает привязанную к нему верёвку, и, чуть не сбивает Валька с ног.

— Тихо! — Батя подходит к радисту с Ил-14. Хватает Павла за плечи. Как следует его встряхивает и громко ему говорит:

— Успокойся, слышишь? Мы живы! И мы дойдём! Я это тебе обещаю! Надо двигаться! Ты меня понял?!

Павел замирает, дышит прерывисто, а его глаза расширены от ужаса. Неожиданно, он резко успокаивается, и меня настораживает эта смена в его психоэмоциональном состоянии.

Точно он отработал некую программу, которую ему задал Батя.

Я закидываю этот момент в копилку своих наблюдений, чтобы извлечь в нужный момент.

Не подаю вида, что я, что-то заподозрил, и говорю:

— Слушайте, — я стараюсь произносить слова громко и уверенно. — Мы все видим одно и то же. И мы не знаем, что это такое. Пока не знаем! — говорю я с нажимом и кидаю быстрый взгляд на Зорина. — Но у нас нет другого выхода! До станции, рукой подать. Заведём дизеля. Согреемся. Перекусим. Чай горячий с вареньем попьём, — я намеренно рисую эту картинку для ребят, чтобы замотивировать их идти на «Восточную». — А если мы повернём назад и пойдём в обход, чтобы обойти этих существ, то точно все погибнем!

Зорин мне поддакивает:

— Док прав. Лучше рискнуть и пройти мимо них, чем наверняка сдохнуть в снегу!

— Я за то, чтобы идти! — вворачивает Батя. — И, как можно быстрее!

«Батя тоже рвётся на станцию, — думаю я, — вот только, какую цель преследует он?»

— Итого, трое уже «За»! — говорю я.

— А мы, что, голосование устроим? — мрачно спрашивает Дед.

— Вместе сюда пришли, — цежу я, — вместе пойдём и дальше!

— Я тоже за то, чтобы идти на «Восточную!» ­— поддакивает Кимчи. — Как дойдём и раскочегаримся там, с меня горячий ужин!

Ну, в корейце я не сомневался. Он, как всегда, в своём репертуаре.

Кстати, а вы обратили внимание, что мы рвёмся на станцию, на которой, возможно, находится куча трупов, и ещё есть весьма вероятный фактор заражения, чем-то таким, что приводит к сумасшествию?

Мозг просто заблокировал эту информацию на уровне подсознания, чтобы мы не свихнулись раньше времени и пошли на станцию, даже вопреки инстинкту самосохранения.

Если то, что ждёт нас на станции, всё ещё покрыто завесой неизвестности, то мороз за семьдесят и стопроцентная вероятность замёрзнуть насмерть, если мы проведём на открытом пространстве ещё час-другой, заставляет тебя действовать, не смотря ни на что.

— А если они на нас нападут? — выдаёт Валёк.

— Тогда мы будем от них отбиваться! — отвечаю я, и запускаю руку в карман КАЭшки, чтобы нащупать там рукоятку ножа, который дал мне Зорин. — У Бати есть ракетница. У меня нож, — и я извлекаю свое оружие, — ещё возьмём металлические трубы от носилок. Но сначала попробуем пройти мимо них тихо. Без резких движений. Батя идёт первым. Я за ним. Потом Дед с трубой. За ним Алтай, тоже с трубой, — я перевожу взгляд на Зорина. Кимчи. Павел, Валёк и Илья — замыкающие. Вы несёте носилки.

— И что, мы… просто… пройдём мимо? — спрашивает Павел.

— Да, — отвечаю я, — вот такой у нас нехитрый план.

— А чего это мы тащим носилки? — злится Илья. — Может быть я тоже хочу иметь что-то, чем можно будет отбиваться!

Штурман всё это время молчал, а вот теперь выдал.

— Потому, — я смериваю Илью тяжелым взглядом с ног до головы, — потому, что они самые сильные, и опыта у них побольше, чем у тебя! Ещё вопросы есть?

Я прям веду себя, как, когда-то в армии.