— Послушай! — я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. — Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.

— Валяй! — равнодушно отвечает мне Батя. — Всё одно нам подыхать!

— Кончай ныть! — рявкаю я. — Мы дойдём! Я так сказал!

— Как скажешь, Глеб! — отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.

Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.

Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.

Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.

— Ну, что, Глеб, везуха? — говорит мне Батя. — Еще побарахтаемся?

Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.

— А то! — улыбаюсь я ему сквозь маску.

Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.

И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.

— Глеб!.. — голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. — Смотри!

— Что?! — резко спрашиваю я, и поворачиваясь.

— Там… — он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. — Ты ничего не видишь?

Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.

Фигуры стоят и не двигаются.

Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.

Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.

И они, будто наблюдают за нами!

Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.

Бац!

И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.

Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.

— Я их вижу! — отвечаю я Бате, и мои губы замерзают, пока я их резко не разлепляю, ощущая во рту медный привкус крови.

Фигуры не пытаются к нам приблизиться. Они просто стоят, как статуи, и, сука, будто пялятся на нас!

— Сколько их? — хриплю я, не отрывая от них взгляда, уже их сосчитав.

Просто хочу проверить, видит ли Батя тоже, что и я. И не может ли это быть галлюцинацией.

— Три… или четыре, — Батя щурится. — Не пойму. Но они… не двигаются. Совсем! Замёрзли? Это, — кто-то из полярников со станции?

— Не думаю! — отвечаю я. — Ты видишь на них одежду? Они, точно голые! Не могли же люди забраться сюда без всякой защиты? При таком морозе, без КАЭшки, человек потеряет сознание уже через пару минут, а через десять у него начнется фибрилляция желудочков сердца. Оно перестанет качать кровь. Далее произойдёт остановка дыхания, наступит сосудистый коллапс и смерть! Даже если и допустить, что их сюда приволокли, то человек, погибая на морозе, инстинктивно примет позу эмбриона, чтобы согреться, а эти стоят на своих двоих!

Я делаю шаг в сторону. Продолжаю наблюдать за фигурами.

Они всё также стоят, не шевелятся, точно хотят посмотреть, что мы предпримем дальше.

У меня в голове возникает мысль. И её нужно проверить.

Я примечаю недалеко от себя ледяной заструг высотой метра в два.

Несмотря на окрик Бати, подхожу к нему. С трудом взбираюсь на эту горку и, поднявшись над низовым ветром, всматриваюсь вдаль, пока у меня на заболели глаза.

Чуйка меня не обманула. Дождавшись разрыва в сумраке, я замечаю, примерно в пятистах метрах от нас, а может быть и ближе, чернеющие квадраты и прямоугольники построек «Восточной» с башней буровой.

До станции, можно сказать, рукой подать. И эти существа решили нам показаться именно в тот момент, когда мы так близко подошли к «Восточной».

«Почему? — думаю я. — Навряд ли они хотели нас отпугнуть. Тогда бы они проявили себя раньше, чтобы сбить с курса. А так, они видимо решили убедиться, что мы точно дойдём до станции и не свернём с намеченного пути».

Хоп!

Едва я об этом подумал, я замечаю среди мёртвых строений «Восточной» красный огонек.

Он, то мерцает, то разгорается, то почти гаснет.

Сомнений нет, это горит огонь. Костёр или факел. Типа маячка. Ориентира для нас.

Вот только, кто его разжёг, черт возьми?! Если мы все здесь, а на станции, как нам казалось, никого не осталось в живых!

И, чтобы попасть на «Восточную» нам придётся пройти мимо тех фигур, которые стоят у нас на пути. А я понятия не имею, что это вообще такое и, что они реально задумали! Может быть это — ловушка, и, добравшись до станции, мы сами сунем головы в петли!»

Глава 16. Призраки Антарктиды

«Не проверишь, — продолжаю я размышлять, — не узнаешь! Обратной дороги для нас нет. Идти в обход станции — смерти подобно. Мы просто не выдержим ещё одного перехода. Это ещё неизвестно, что нас ожидает на «Восточной». Поэтому есть только один вариант — переть вперёд, и будь, что будет!»

Я спускаюсь с ледяного заструга. Подхожу к Бате и говорю ему:

— Я видел станцию. Она впереди нас. Примерно в полукилометре, чуть правее того курса, по которому мы шли и… там…

Батя вопросительно смотрит на меня, хотя это больше ощущаешь шестым чувством, чем видишь глазами. Что-то на уровне инстинктов и обострившегося восприятия действительности.

— Ну! — торопит меня Батя. — Рожай уже!

— Я видел на станции огонь, — быстро добавляю я. ­— Что-то вроде костра или пламени от факела. Похоже на маячок, чтобы мы не заблудились в темноте.

— Да ты, гонишь! — Батя мне явно не верит. — Или просто глаза тебя обманули! Кто его мог зажечь? Мы же все здесь! Не эти же?

Батя кивает в стороны фигур, и мы с ним одновременно холодеем от мысли, что мы столкнулись в Антарктиде с нечто таким, что ещё не видывало человечество.

— Понятия не имею! — резко отвечаю я. — Всё может быть. Но… — я задумываюсь, пытаясь ухватиться за мысль, которая так и вертится у меня в голове. — Сам подумай, огонь — это, как бы слишком по-человечески, а эти, — я киваю в сторону фигур, — совсем не похожи на людей. По крайней мере таких людей, которые могли бы выжить в экстремальных условиях Антарктиды.

— И… — Батя подаётся вперёд, и я всё ещё не уверен, было ли это его желанием, или им, кто-то управляет, — что ты предлагаешь?

— Идём дальше, — цежу я, — как и шли. Пофиг на эти фигуры! Метель, малость утихла. Ветер тоже успокоился. Дойдём! Нам ещё станцию реанимировать!

— А ты — рисковый! — Батя хлопает меня рукой по плечу, и я, уже в который раз, сам себе говорю: «Он — это он, или же — не он? Хрен с ним!».

Я кидаю ещё один взгляд на неподвижно стоящие фигуры, которые, еле-еле видно в темноте, будто они из неё на секунду выныривают, и говорю Бате:

— Зови всех. Быстро!

— Уверен? — спрашивает он меня.

— Да.

Батя кивает, разворачивается и, пригибаясь под порывами ветра, бредёт к группе. Я остаюсь на месте, и не свожу глаз с силуэтов. Они, по-прежнему, неподвижны. Размытые контуры в снежной круговерти. Даже не шелохнутся. Реально похожи на призраков. Призраки Антарктиды.