Батя застывает, а затем произносит:

— И, куда же?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Мы с ним замолкаем. Ветер воет, и кидает нам в лицо ледяное крошево. Позади, держа носилки с Евгеном, переминаются с ноги на ногу Дед, Зорин, Валёк и Кимчи. Павел и Илья тоже ждут наших решений.

— Что будем делать, Глеб? — наконец, спрашивает у меня Батя. — Вдруг, мы ходим кругами? Представь, что мы, вместо станции, выйдем к самолёту?

Ветер усилился и нам уже приходится орать друг другу на ухо, для того, чтобы понять, что мы говорим.

— Есть один способ, — наконец, отвечаю я, немного подумав, — и других вариантов у нас нет!

Глава 15. Они

— Валяй! — Батя устало машет рукой, как бы давая мне понять, что ему, малость похер на то, что я сейчас ему скажу. Типа, давай, болтай, болтай.

Я не обращаю на это никакого внимания и продолжаю. Прям, рублю с плеча:

— Компас сейчас — наш враг! — выдаю я, чем сразу же привлекаю внимание Бати. — И мы не можем на него рассчитывать, из-за аномалии со стрелкой.

Он уже не смотрит на меня, как на болванчика. В его глазах я вижу живой интерес, а это означает, что моя задумка сработала.

— И на ощущения, — говорю я, — что твои, что мои, и любого из нас, мы тоже не можем полагаться. Нам нужен другой ориентир! Постоянный! Который никуда не денется!

— Какой? — удивляется Батя.

— Видишь солнце? — я указываю рукой вверх, где, сквозь метель, едва-едва, проглядывает тусклый, как бы размытый диск. — Оно садится на западе. Пока мы его ещё видим, мы будем идти строго перпендикулярно его направлению. Так, чтобы солнце всегда находилось у нас с правой стороны. Это будет курс на северо-восток. «Восточная» находится в этом же секторе, и мы её не пропустим, даже если пройдем рядом. В конце концов мы упрёмся во взлётно-посадочную полосу. Она, как раз проходит поперёк нашего предполагаемого маршрута. Её-то ещё не могло замести снегом! Там находятся ящики и тюки с припасами, а от полосы, до станции, рукой подать. Как тебе такой план?

Я стараюсь максимально вовлечь Батю в разговор, чтобы он отвлёкся от тех странных мыслей, которые бродят у него в голове. Так сказать, вырвать его из лап твари, которая сидит у него в мозгу.

Батя мне кивает. Задумывается, а потом выдаёт:

— До захода солнца осталось всего ничего, а ты сам знаешь, с какой скоростью здесь наступает ночь. Бац! И темнота! Хоть глаз выколи! Мы на расстоянии вытянутой руки ничего не увидим! Ты подумал, как мы будем держать направление, когда стемнеет, или, если солнце совсем скроется за облаками из-за этой чертовой метели?

— Подумал, — я ухмыляюсь, хотя от дикого холода едва шевелю языком, — у нас есть верёвка. Мы ей обвяжемся, как альпинисты при восхождении. Мы уже так пришли к самолёту, когда отправились вас спасать, чтобы не потеряться.

— Ну… и?.. — удивляется Батя, будто я сморозил фигню. — Как нам это поможет?

— Погодь! — я его обрываю. — Не торопись!

— Мы выберем направление и запустим одного из группы, с веревкой вперёд, как проводника. Он идёт только прямо. Никуда не сворачивает. Нам-то осталось пройти всего ничего! Около километра. Так вот, — я продолжаю свою мысль, — мы следуем за проводником и держимся за верёвку. Главное, — чтобы он двигался на северо-восток. Строго по прямой линии и никуда не сворачивал.

Батя явно заинтересовался мои предложением, и слушает меня не перебивая, а я говорю дальше:

Если верёвка пойдёт вбок, или вообще уйдёт в сторону, тот, кто находится позади, сразу это заметит. Значит, проводник сбился с курса и нужно его скорректировать. Например, дёрнуть за веревку три раза будет означать, что ты сместился вправо. Дёрнуть четыре раза — влево. Два раза — остановись. После чего на место проводника заступает другой. Главное — не сходить при этом с места, чтобы не нарушить направление веревки. А ещё, — я замолкаю, а потом придумываю на ходу: — каждые двести-триста метров мы будем оставлять метки. Распустим на лоскуты одну из КАЭшек и станем обматывать этой лентой ледяные заструги. Так мы проверим, не ходим ли мы кругами.

Батя хмыкает:

— А если метель заметет эти метки? Что тогда, а?

— Тогда мы будем ориентироваться только на направление от верёвки, — отвечаю я. — Это лучше, чем идти наугад.

Батя обдумывает мои слова, а потом кивает и говорит:

— Ладно. Давай попробуем. Но… Глеб, — он запинается, — если это не сработает, то…

— Сработает! — перебиваю я. — Должно сработать. У нас просто нет иного выбора! И ты идёшь первым, а потом я тебя сменю.

Батя вскидывает голову. Внимательно на меня смотрит.

Я сделал это намеренно. Показал, что я ему доверяю. А доверие в отряде, особенно в нашей ситуации, дорогого стоит!

— Тогда, пошли? — предлагает мне Батя.

— Пошли! Кстати! — я останавливаю Батю и спрашиваю у него: — Ты же ракетницу из самолёта забрал?

— Да.

— С собой?

— Угу! — Батя хлопает себя по карману. — И пять выстрелов к ней. А тебе зачем это?

— Так, — неопределённо отвечаю я, — чуйка есть. Думаю, она нам ещё пригодится.

— Ну-ну! — Батя явно смеётся. — Смотри, сам себя там с этой чуйкой не перемудри!

— Не боись! — отвечаю я. — В нашей ситуации лучше перебдеть!

Мы возвращаемся к группе. Я, громко, перекрывая вой ветра, рассказываю ребятам, что мы с Батей придумали, и, к моему удивлению, они, без возражений, принимают этот план. Будто только этого и ждали.

Мы режем старую, довольно поношенную куртку на длинные ленты, чтобы оставлять метки. Полярники быстро обвязываются верёвкой. Я становлюсь впереди носилок. Илья и Павел меняют Кимчи и Валька, как более слабых, чем Дед и Зорин. Теперь кореец и парнишка берут рюкзаки. И мы вновь продолжаем свой путь, ориентируясь на солнечный диск, чтобы он, всё время, находился у нас с правой стороны.

Батя, сделав несколько шагов, исчезает в круговерти метели.

Я отпускаю верёвку. Слежу за ней, чтобы она не запуталась, и всё время находилась в небольшом натяге, а не провисала.

Батя идёт, как таран, немного пригнувшись, а мы за ним, мысленно проклиная тот день, когда ты решился отправиться в Антарктиду. Сидел бы сейчас в тепле на Большой земле. Чай бы с малиновым вареньем гонял, чем здесь околачиваться. На этой чуждой всему живому территории, где даже микробы не выживают.

Но это вскоре пройдет. Так, секунда малодушия. Защитная реакция организма на тот писец, что творится вокруг нас. Я это знаю. Уже проходили.

Ветер с ледяным крошевом бьёт в лицо с удвоенной силой. Если бы не маска, то он бы просто содрал с него кожу, как если бы провести по харе грубой шкуркой.

Снег слепит глаза. И мы тащимся со скоростью черепахи сквозь метель, надеясь, что мы достигнем станции раньше, чем нас поглотит абсолютная тьма антарктической ночи.

Я иду впереди носилок, утрамбовываю наст, чтобы ребятам было легче нести Евгена, и крепко держу верёвку.

Чувствую, как она, то натягивается, когда Батя делает шаг вперёд, то слегка провисает, когда мы его догоняем.

Солнце, точнее, мутный желтоватый диск, как на другой планете, висит справа. Светило с каждым метром всё больше клонится к горизонту, и я жду момента, когда оно войдет в плоть Антарктиды, и тогда на землю падет кромешная тьма.

Оглядываюсь.

Ребята идут за мной, точно по моим следам. Несут носилки. На которых лежит Евген, больше похожий на белый кокон, облепленный снегом.

Снова смотрю вперед.

Идея с веревкой работает. По тому, под каким углом она уходит вперед, я вижу, что Батя идет прямо, четко по маршруту.

Заодно, я продолжаю считать про себя шаги, чтобы прикинуть пройденное отрядом расстояние и, хотя бы примерно, вычислить, сколько нам ещё осталось.

Раз.

Два.

Три.

У меня в голове пульсируют мысли:

«До станции осталось примерно километр по прямой. Ну, полтора, при самом хреновом раскладе, если петлять. Сколько займёт времени, чтобы до неё дойти? В обычных условиях, если идти по рыхлому снегу, для здорового и сильного человека, это, примерно, полчаса ходьбы. Здесь же, всё иначе. Смотрите сами».