Мы держим носилки с Евгеном навесу, иначе, поставь мы их на наст, его бы сразу же замело снегом.

Батя к нам подходит. Его маска превратилась в ледяную личину, из-под которой только блестят глаза, я никак не возьму в толк, что меня в них напрягло.

Дед, Павел и Илья тоже встают, как вкопанные. Ждут, что будет дальше.

— Чего тебе? — недовольно спрашивает меня Батя. — Нужно вас сменить?

— Неа! — я мотаю головой. — Как думаешь, — я захожу издалека, — далеко нам ещё?

— Четверть пути уже должны были пройти, — отвечает мне Батя, прикрыв рукой компас, — мы идём все время на север. Скоро выйдем точно на станцию.

— Уверен? — в моем голосе сквозит сомнение.

— Уверен! — цедит Батя.

Я задумываюсь:

«Как проверить слова Бати? Поверить ему на так? Это — не в моих правилах!»

— Дай, посмотрю! — выдаю я, скосив глаза на компас.

Как говорится, тут без вариантов. Если он не даст мне компас, то это означает, что Бате есть, что скрывать. А если даст, то я сразу пойму, а туда ли мы идем.

— Накой он тебе?! — упирается Батя, и для меня всё становится ясно.

Вместо ответа я перевожу взгляд на Деда и кричу ему:

— Подмени меня!

Дед подходит. Я передаю ему носилки, а сам, уже вплотную, подхожу к Бате.

Поравнявшись с ним, я ему жёстко говорю:

— Отойдем, потолкуем, с глазу на глаз!

Он мне кивает, и мы с ним чуть отходим от основной группы, чтобы ребята нас не слышали.

— Компас! — я протягиваю руку. — Давай, я сказал!

Батя задумывается, а затем, явно нехотя, отдает его мне.

Я смотрю на него и.… вижу, что стрелка компаса дёргается. Сначала она, колеблясь, как припадочная, уходит вправо. Останавливается, затем идет влево, и цикл повторяется.

Это не похоже на магнитную аномалию. Стрелка компаса будто живёт и существует сама по себе, хотя в её поведении и прослеживается некая закономерность.

— Чего ты нам раньше не сказал?! — ору я шепотом на Батю. — Мы уже столько прошли! А куда, хер его знает!

Батя молчит, точно переваривает мои слова, а затем выдаёт такое, отчего я начинаю сомневаться в его адекватности:

— Мне казалось, — начинает он, — что я слышал зов.

— Зов? — переспрашиваю я. — Что за зов?

— Станции! — выпаливает Батя. — «Восточная» звала меня к себе, и я шёл точно на неё, как на свет маяка. Поэтому, компас мне был и не нужен!

— Ты что, спятил?! — злюсь я. — Ты же понимаешь, что жизни восьми человек зависят от того, дойдем мы до станции или нет?! Мы не можем полагаться только на твои ощущения! Нам нужен точный маршрут, а не догадки!

— Вот! — вместо ответа, Батя поднимает указательный палец правой руки вверх, поворачивает голову, точно к чему-то прислушивается, и тихо произносит:

— Глеб, ты слышишь это?

— Я ничего... — цежу я, — не слышу, кроме свиста ветра! Очнись! — я, плюнув на конспирацию, трясу Батю за плечи. — Нам нужно идти! Живо! Мы замерзаем!

Но Батя, точно выпав из этого мира, продолжает:

— Они зовут нас, Глеб! Там, на станции! И говорят с нами!

— Кто, млять?! — уже ору я. — Кто с тобой говорит?

— Они! — отвечает Батя, а затем говорит, что-то уже совсем шизофреническое:

— Лёд все слышит, а значит, слышат и они!

Бах!

Я прибегаю к последнему и проверенному средству.

Пробиваю Бате хук справа. Наношу ему не очень сильный, но точный удар в челюсть, отчего он теряет равновесие и падает в снег.

— Стоять, я сказал! — пресекаю я первую реакцию Павла и Ильи, которые бросились на помощь своему командиру, и они замирают. — Это было необходимо сделать, чтобы он пришел в себя!

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Дед.

— Потом объясню! — огрызаюсь я.

— Поднимайся! – я нагибаюсь и протягиваю Бате руку.

У меня не было намерения его вырубать, тем более сейчас, когда каждый человек на счету, а потерять сознание здесь — в этой ледяной пустыне — смерти подобно. Но прочистить Бате мозги было необходимо. Так сказать, встряхнуть его, как следует, несмотря на субординацию.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что я ошибся в психологических портретах группы. Я думал, что самым слабым звеном у нас окажется Валёк, с его вечным нытьём и суматошностью, а вот, на тебе! Батя отъехал первым. Хотя, это, — ещё не точно. И есть вероятность того, что это — обычный психологический срыв, из-за последствий авиакатастрофы и экстремальных условий, в которых мы оказались. Но, есть одно «НО». Это также может быть и влияние, чего-то стороннего. Чего-то живого, что теперь сидит в нас, и в каждом, кто оказался на «Восточной»!

— Вставай! — я всё ещё протягиваю руку Бате, который не торопится подниматься, и его, постепенно, заметает снегом.

Батя, как-то странно на меня смотрит, и, только в этот момент я замечаю, что у него меняются глаза. Я вам уже говорил, что минуту назад меня напряг его взгляд, и, вот только теперь я понял, что именно мне не понравилось.

Его глаза, они были пустыми, как бы стеклянными. Это было заметно даже в маске, занесённой снегом. А сейчас, его взгляд прояснился, словно он стал сами собой, и нечто его отпустило.

Батя, очень медленно, протягивает мне руку, и я, рывком, поднимаю его из снега.

Он отряхивается. Дышит хрипло, будто задыхаясь, жадно ловя ртом воздух.

— Ты… Что это было, Глеб? — спрашивает он меня. — Зачем ты меня ударил?

— Затем, — отвечаю я, — чтобы ты пришёл в себя! Ты говорил, что тебя, кто‑то зовёт на станции. Что и она зовёт тебя. И, что лёд всё слышит. Ты это серьёзно?

Батя моргает. Лихорадочно трёт лицо рукой, сбивая с маски ледяную корку.

— Я… — он запинается. — Я и правда это слышал. Или… думал, что слышал. Как будто у меня в голове поселился голос. Такой, тихий, почти неразборчивый. Он мне говорил: «Иди сюда! Сюда! Мы ждём тебя! И мы тебе поможем! Видеть сквозь лёд!». И мне казалось, что я точно знаю, куда нам идти. Что я вижу путь в виде тропы, которая разматывается перед мной, как бесконечная нить. Прямо по снегу!

Я внимательно смотрю на него.

— Батя, — я говорю медленно и чётко, чтобы он меня понял, — это, не голос станции! Это, — что‑то другое! Что‑то, что влияет на нас. Ты же помнишь, что произошло на «Восточной», когда мы сюда прилетели?

— Да, — кивает мне Батя, — один полярник убил другого, а потом сжег себя и труп у своих ног.

— А теперь, ты сам это почувствовал! — я сжимаю его плечо. — И это означает, что оно, всё ещё там. На станции. И оно пытается нас контролировать!

Батя тяжело выдыхает:

— И мы прём туда, как мотыльки летящие на свет! Но это же — чистое безумие, Глеб!

Слова Бати не лишены смысла. Представьте, что в разгар эпидемии бубонной заразы, вам бы предложили искать спасение в чумном бараке? Ну, чтобы вы подумали, и куда бы послали такого человека? То-то же! А вот мы сейчас, делаем нечто аналогичное. Прём на «Восточную», хотя там нас может подстерегать смерть. Но и здесь, — на открытом пространстве, нас тоже ждёт смерть. Причём, стопроцентная. Так сказать, гарантированная. Поэтому, всё, что нам остаётся — это переть вперёд с упорством бульдозера, а там, как карта ляжет. Пан или пропал!

— А ты можешь предложить нечто иное? — говорю я Бате.

— Нет, — он мотает головой.

— Тогда… — слово застывает у меня в глотке, будто его туда забили кувалдой, едва я догадался, почему эта тварь внутри Бати так себя ведёт.

Это существо учится. Всё время, без остановки. Оно нас изучает. Наши мысли, поступки, и делает из этого выводы, чтобы улучшить свои навыки.

«Чтобы лучше нас имитировать! — заканчиваю я свою идею.

— …Значит, компас… — слова Бати доносятся до меня, как из тумана, будто это уже я выпал из реальности, и вернулся в настоящее, не услышав начала предложения, сказанного Батей.

— Чего? — переспрашиваю я.

— Ну, я думал, — начинает Батя, — всё это произошло из‑за магнитной аномалии. Но, что если, это было неким влиянием на меня на расстоянии?

— Точно! — я киваю. — Ты шёл не на станцию! Ты шёл туда, куда это нечто хотело, чтобы ты направился!