Буквально всучив мне нож, Зорин, держась за стропу, быстро скользит по ней вниз, как десантник, и растворяется в снежной круговерти усилившейся метели.

Я же пытаясь осознать его слова:

«Если, что-то пойдет не так, то убей его! Что именно может пойти не так?!»

И ещё одна мысль приходит мне в голову:

«Зорин не сомневается, что я могу отнять жизнь у инфицированного человека, даже если я его хорошо знаю. А это означает только одно, то, что нас ждёт на «Восточной», больше, чем вирус. И, если Оно вырвется на свободу, то уничтожит весь мир. И только я стою на пути этого нечто, которое явно очнулось от тысячелетнего сна».

И меня вновь окатывает жидким холодом, который разгорается внутри меня, как пламя, которое пожирает всё на своём пути...

Глава 14. Нечто внутри

Огонь набрасывается на меня, точно оголодавший зверь, который, наконец, дорвался до вожделенной плоти.

Холод уходит на второй, даже на десятый план. Меня реально бросает в жар только от одной мысли, что мне придётся решить судьбу человека, не имея на руках никаких доказательств, что он представляет реальную угрозу.

«Ладно, — говорю я сам себе, — подумаю об этом потом, а сейчас...»

Я делаю шаг к выходу и замираю перед распахнутым настежь люком. На секунду мне показалось, что там, снаружи, бурлит кипящий водоворот из снега и льда. И я должен нырнуть в него, как в бездну.

Сжимаю в руке нож, который сунул мне Зорин. Оружие приятно тяжелит пальцы и придаёт мне уверенности в своих силах.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что Зорин в курсе того, что произошло на станции. Вот только, почему он решил раскрыться именно сейчас? Причем, сделал это так топорно. Буквально, действуя в лоб, без шансов отыграть всё назад.

Или же риск настолько велик, что он решил сработать на опережение событий?

— Эй! Док! Ты чего там застрял?! – орет мне снизу Кимчи, и его слова сразу же уносит ветер. — Давай! Спускайся!

Окрик корейца возвращает меня в действительность.

Я складываю нож, утопив лезвие в рукоять. Кладу его себе в карман. Скидываю вниз рюкзаки с припасами, и опускаюсь на колени.

Разворачиваюсь. Берусь двумя руками за стропу, и.… хоп!

Скольжу по ней вниз, и вот я уже стою на снегу, провалившись в него по щиколотку.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, словно хочет свалить меня с ног.

Прикрываю глаза рукой от этого бешеного потока. Осматриваюсь.

Видимость не больше двух метров. Дальше только сплошная белая круговерть, будто мир закончился за этой снежной завесой.

И мы должны пройти сквозь неё, скользнув по самому краю, как по лезвию бритвы.

— Вы берете рюкзаки! — кричу я Бате, Деду, Илье и Павлу. — Мы тащим носилки. Потом, меняемся!

— Лады! — отвечает мне Батя, и подгоняет свою группу: — Давай! Налетай! Бери больше, кидай дальше!

Ребята разбирают рюкзаки. А я с Зориным, который даже не намекнул, что он мне сказал минуту назад, беремся за трубы носилок спереди. Со стороны головы Евгена, а Валек и Кимчи сзади, со стороны ног.

— Ну, вздрогнули! — командую я, и мы отрываем носилки от снежного наста.

— Пошли! — хрипло произносит Батя. Он идёт первым, держа в руке компас, и щурясь в попытке разглядеть хоть что-то, в этом ледяном аду.

Наших прежних следов уже нет. Усилившаяся метель давно все замела, и нам придётся просто идти в заданном направлении, надеясь, что мы точно выйдем на станцию.

А сделать это будет непросто.

Низовой ветродуй уже изменил рельеф Антарктиды, превратив её в неизведанную территорию. Там, где раньше была ровная поверхность уже выросли снеговые шапки, и нам приходится пробивать себе новую тропу.

Самое странное, что, когда мы шли к самолету, ветер дул нам в лицо, и я надеялся, что на обратном пути он будет бить нам в спину, и даже подгонять.

Ха! Накуси-выкуси!

Он снова лупит нам в лицо. Неожиданно меняет направление, и, как хороший боксёр, наносит удар то слева, то справа, в надежде отправить нас в нокаут.

Будто сама Антарктида восстала против нас, и хочет, чтобы мы остались здесь навсегда.

И мы прем сквозь снежную бурю с упорством стального механизма, понимая, что иного выхода нет, а длительная остановка равносильна смерти.

Так проходит несколько минут.

Десять.

Двадцать.

Впереди нас маячат спины ребят. Носилки прибавляют в весе каждую секунду, будто их всё время наполняют свинцом.

Каждый шаг нам даётся с боем. Мы проваливаемся в наст то по колено, то едва ли не по пояс.

Группа Бати старается утоптать снег, чтобы нам было проще нести Евгена. Но поверхность обманчива, и там, где она выдерживала вес одного человека, четвёрка с носилками превышает её несущую способность.

Ноги утопают в снегу, как в болоте. Руки дрожат от напряжения. Носилки ощутимо парусят на ветру, и пару раз их едва не опрокидывает.

Все мы тяжело дышим. Надсадно. С хрипом и клокотанием в горле. Если никто из нас не заработает себе горную болезнь с последующим отеком легких и смертью, то это можно будет считать неслыханной удачей.

Идём.

Иногда мы тащим носилки, как волокушу по снежным буграм. Скользим. Оступаемся. Едва ли не падаем и снова упрямо пробиваем себе дорогу вперед, на «Восточную».

Я не вижу лицо Евгена за низко натянутым на него капюшоном КАЭшки. Только надеюсь, что его не закидало снегом, и он всё ещё жив.

Считаю про себя шаги, чтобы, примерно, прикинуть, сколько мы уже прошли.

По моим расчетам, от станции нас отделяет не больше двух километров. Мы уже прошли метров триста-четыреста. Еще немного, и мы поменяемся местами с четвёркой Бати.

Тогда мы пойдем впереди и потащим рюкзаки, а я буду выбирать направление.

Так мы проходим еще метров сто. Ничего не меняется. Все тот же унылый пейзаж, где все похоже друг на друга, как две капли воды.

Тусклый солнечный диск, который практически не видно из-за метели, уже клонится к горизонту и вскоре Антарктиду поглотит тьма.

Причем, в отличие от Большой земли, ночь здесь на наступает резко и внезапно, словно кто-то плеснул на небо черной краски, которая быстро заполоняет всё вокруг.

«Если мы не дойдем до станции до темноты, — думаю я, — то это станет билетом в один конец. На «Восточной» не горят фонари и прожектора. В сумерках, да ещё в такую бурю, станция превратится в призрака, которого можно будет искать до скончания времен, если мы только не выйдем прямо на неё».

В этот момент, ко мне наклоняется Зорин, и, прямо на ходу, кричит мне в ухо:

— Ты уверен, что он ведёт нас в правильном направлении?

Его слова пожирает ветер, и я знаю, что Кимчи и Валек его тоже услышали, а вот Батя нет.

— Как дойдём, так и узнаем! — кричу я ему в ответ.

— Ты бы лучше сам нас вел! — неожиданно говорит мне Зорин. — А то, мало ли, куда он нас притащит!

— А что, — парирую я, — компас уже не работает?

— Кто его знает! — уклончиво отвечает Зорин, и, мне думается, что он играет в игру со смертью, поставив на карту свою и наши жизни, только бы провести некий эксперимент, цель которого знает только он.

«Интересно, — размышляю я, — а может ли Батя, если в нем сидит нечто, реально вести нас не туда? Для чего? Чтобы мы погибли? Какая с этого выгода этому организму? Если мы замёрзнем насмерть по дороге на станцию, то навряд ли нас потом вообще найдут. А значит, это существо не попадёт на континент. А любому вирусу нужен носитель. Носитель, который проживёт достаточно долго, чтобы заразить других. Ведь, если заражённый умрет быстро, вирус не успеет распространиться на большую территорию. Что-то здесь не сходится. В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы прийти к верному решению. И, поэтому...»

— Батя! — что есть мочи кричу я, дав моей четверке команду остановиться.

Он оборачивается. Смотрит на меня.