Я ловлю на себе настороженные взгляды ребят. И, среди всех, больше всего выбивается взгляд Зорина. Этот смотрит волком. И, только сейчас до меня доходит, что у него на запястье нет его дипломата, а сам чемоданчик лежит на боковой полке, пристёгнутый наручником к металлической ножке. Прям, фокусник, да и только! Ещё бы знать, что там находится внутри? Что-то очень ценное, раз он носится с ним, как будто там — слиток золота.

«Чёрт! — я вспомнил, что нож Кимчи, которым Зорин открыл боковой люк, до сих пор находится у него. А нож — это оружие, которого у меня нет. — Хреново!».

— Так, — я хлопаю в ладоши, чтобы разогнать гнетущую атмосферу и, сразу же приступаю к делу. Беру на себя командование отрядом:

— Приступаем к эвакуации! Алтай, — я смотрю на Зорина, — ты и Дед, аккуратно уложите Евгена на носилки. Держите его голову и ноги. Избегайте рывков! Валёк, проверь, чтобы у него под головой была, какая‑нибудь мягкая подстилка. Сверни шарф в рулон. Да, вот этот! Который ты держишь в руках! — поясняю я, видя, что парень, как обычно в таких ситуациях, начинает тормозить. — Кимчи, помоги мне закрепить его ремнями, чтобы он у нас не соскользнул при переноске. Батя, ты с Ильёй и Павлом, по моей команде, спускаетесь вниз, а мы вам потом подадим носилки.

Батя мне кивает, и ребята берутся за дело. Зорин и Дед осторожно поднимают Евгена и кладут его на носилки. Валёк подкладывает ему под голову свёрнутый шарф. Я проверяю, чтобы повязка на голове пилота не съехала, и, ещё раз, оцениваю его состояние. Пульс по‑прежнему слабый, но стабильный, зрачки реагируют на свет, хотя он и находится в отключке, больше похожей на сон.

— Всё, фиксируем его! — командую я, и мы обёртываем Евгена, прямо в КАЭшке, краем брезента, точно пеленаем младенца. — Кимчи, подай мне ремни!

Кореец протягивает их мне, и мы аккуратно приматываем Евгена к носилкам. Не слишком туго, но так, чтобы он не свалился и не выпал из них при переноске.

— Теперь, главное — не трясти его! — напоминаю я отряду. — Идти будем медленно, шаг в шаг. Алтай, Кимчи, вы несёте носилки сзади. Я и Валёк спереди. Мы — первая четвёрка. Батя, — с перевожу взгляд на командира, моториста, штурмана и радиста, — ты с Дедом, Павлом и Ильёй во второй. Но вы идёте впереди нас! Приминаете наст, чтобы нам было проще нести Евгена, а не пробиваться сквозь снег. Если кто почувствовал, что силы на исходе, сразу мне говорите. Думаю, мы будем нести носилки по двести-триста метров. Потом меняемся. Батя, ты — ведущий. Ориентируемся по следам. Если их уже замело, по компасу. Держим курс на «Восточную». Все всё поняли?

Ребята мне кивают.

— Отлично! Работаем! На раз, два, взяли! Батя, ты со своей четвёркой открываешь люк и принимаешь Евгена снизу.

Я с Вальком, Кимчи и Зорином, ухнув, поднимаем носилки и медленно движемся к выходу.

Это оказалось труднее сделать, чем я думал. Евген, точно прибавил в весе, так килограмм на пятьдесят. Сказывается наша общая усталость и постоянная нехватка кислорода. То ли ещё будет, когда мы выберемся наружу!

В КАЭшке я ощущаю себя космонавтом. Медленный, неповоротливый. Я еле-еле шевелю ногами и сгибаю руки в локтях. Шея вообще не вращается, и мне, чтобы посмотреть направо или налево, приходиться поворачиваться всем корпусом.

Суставы точно заржавели. У всех у нас изо рта идёт пар. Он конденсируется на маске и на ней быстро нарастает корочка льда, через которую дышать ещё тяжелее, а воздуха и так не хватает!

— По одному, по одному! — предупреждаю я четвёрку Бати. — Не сломайте себе ничего при спуске!

— Не учи учёного! — шутит Батя, уже полностью став самим собой. — И не такое проворачивали!

Батя берётся за створку люка и, с трудом, откидывает её в сторону.

Бац!

Она громко хлопает в отсек врывается снежный вихрь, сразу же залепив нам глаза, и точно забив в глотки стального ерша.

Аааа…шшш…

Ощущение такое, словно из Ил-14 откачали весь кислород. Температура, будто разом падает на десять градусов, и всем нам приходится себя заставлять сделать хотя бы ещё один шаг.

— Давай! Пошел!

Теперь командует Батя, и ребята — Дед, Илья и Павел, друг за другом исчезают в белой мгле, спустившись вниз на грузовой стропе.

— До встречи внизу! — выкрикивает Батя и, по-молодецки ухнув, тоже быстро слетает вниз.

«И это в его-то годы! — говорю я сам себе. — Лучше сердце бы поберёг, чем пытаться доказать молодым, что он нам всем ещё даст форы!»

— Теперь, — я смотрю на Валька, Кимчи и Зорина, — наш черёд. Опускаем носилки медленно! Не дай бог мы его уроним!

Мы подходим к люку. Высота метра три, не меньше. Под нами будто дышит снежная бездна, в которую уже утонули Батя и остальные. Ветер воет. С силой бьёт в борт самолёта. Рвёт одежду, словно хочет столкнуть нас вниз раньше времени.

— Держим носилки так крепко, точно сами лежим на них! — хриплю я. — Раз-два, начинаем опускать!

Мы привязываем верх носилок за грузовую стропу. Я и Зорин берёмся за верхние концы труб, чтобы контролировать спуск. Кимчи и Валёк придерживают носилки по бокам. Дед со штурманом и радистом страхуют снизу, уже стоя на притоптанном насте. Батя возится с компасом и картой, чтобы выбрать направление на станцию, следы-то уже заметены, а сам пейзаж вокруг изменился настолько, что глазу, не за что зацепиться.

— Поехали! — командую я.

Мы начинаем опускать носилки, вцепившись в них мёртвой хваткой.

Передняя часть с ногами Евгена выходит за люк на полметра. На метр. Тяжесть возрастает. Мы с Зорином пыхтим, как паровозы, и сами, тоже пододвигаемся к краю люка, чтобы выбрать нужный угол.

Пока, всё идёт гладко. Слишком гладко, чтобы…

Бах!

Шквалистый порыв ветра бьёт по носилкам, будто пытается их выдрать, и они резко уходят вбок.

— Держим! — ору я, вцепляясь в трубу изо всех сил. — Держим!

Кимчи матерится сквозь зубы. Цепляется за привязные ремни, упирается ногами в проём, чтобы не вывалиться наружу. Валёк ему помогает.

Снизу кричит Дед:

— Аккуратнее там! Если что, мы его поймаем!

— Хорошо! — отвечаю я ему. — Держимся!

Мы выравниваем носилки. Дед подаёт команды:

— Ещё полметра… Стоп! Теперь, чуть вправо… Так, хорошо. Теперь, вниз!

Каждый сантиметр даётся нам с боем. Ветер завывает в ушах, бросая в нас ледяное крошево. Руки дрожат от напряжения. Пальцы немеют от холода несмотря на меховые варежки, а металлические трубы точно намазали маслом. И они скользят, скользят, суки, почти вырываясь из нашей хватки.

Снег забивается под отворот КАЭшки. Тает на коже. Потом снова замерзает, превращаясь в ледяную корку, которая становится похожа на шлифовальную шкурку.

— Ещё чуть-чуть! — подбадривает нас Дед. — Вот так, молодцы!

Мы с Зорином перегибаемся. Ложимся на пузо, и опускаем носилки за грузовую стропу, а снизу их принимают Дед, Илья и Павел.

Выравнивают в горизонт и кладут на снег.

— Готово! — кричит нам Дед. — Теперь, ваш выход, маэстро!

— Отлично, — выдыхаю я. — По одному, аккуратно!

Первым идёт Валёк. Он цепляется за стропу. Разворачиваемся спиной к выходу. Перекидывает ногу через борт и, неуверенно, спускается.

За ним лезет Кимчи. Кореец чертыхается, когда порыв ветра начинает раскачивать его из стороны в сторону, и тоже оказывается внизу.

— Теперь, твой черёд, — говорю я Зорину.

Он мне кивает. Отстёгивает от полки наручники с дипломатом. Ловко защёлкивает «браслет» на левом запястье и, взявшись за стропу, уже готовится отчалить, как, замирает, точно вспомнив, о чём-то важным, и, глядя, куда-то за меня, в сторону кабины. Будто там, кто-то есть.

Я напрягаюсь. Собираюсь повернуться, как Зорин, отпустив стропу, запускает руку за отворот КАЭшки и, порывшись под одеждой, достаёт нож. Тот самый — Кимчи, с помощью которого он открыл створку люка.

Взяв нож за лезвие, словно собравшись его метнуть, Зорин протягивает его мне, рукояткой вперёд, и говорит:

— На! Всё время держи его при себе Док! А если… — Зорин раздумывается, точно решая, говорить мне дальше или нет, — с ним, — он скашивает глаза вниз, явно подразумевая Евгена, — что-то пойдёт не так, то… убей его!