И, от этих слов, у меня по спине снова пробегают мурашки, также, как и тогда, когда меня обдало жидким холодом!

Глава 13. Жидкий холод

Я делаю над собой усилие. Гоню прочь это ощущение жидкого холода. Если поддаться страху, то всё, пиши пропало!

Он распространится по всему телу и отравит тебя, как яд, превратив в безвольное существо, которое уже мертво, хотя оно и живое.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира. — Сам подумай! Как долго мы здесь сможем находиться? Ну час, ну два, ну три с натяжкой. А дальше всё, замерзнем. Ты это знаешь лучше меня. Самолёт уже выстужен до самых заклёпок. Ещё немного, и он превратится в настоящий морозильник. Отопления здесь нет. Мы и так уже на пределе! Не костёр же здесь палить!

Батя открывает рот, чтобы мне возразить, но я его опережаю:

— На станции у нас есть шансы выжить, здесь же их вообще нет. Пока у нас ещё есть силы, нужно идти. Даже сквозь бурю! Пока ещё окончательно не замело наши следы. А если останемся здесь, то просто сдохнем! Все! Один за другим!

Есть ещё один довод, о котором я, пока, умолчал, почему я считаю, что помощь нам не нужна. Более того, даже вредна. Но я решаю приберечь его на крайний случай, если Батя будет упрямиться.

Кстати, его поведение больше, чем просто странное. Я уже вам говорил, что у меня сложилось впечатление, что Батя, сам не свой. Какой-то… Кхмм… Ненастоящий, что ли? И это не списать на чувство вины, которое он испытывает из-за гибели бортмеханика.

Нужно за ним присмотреть!

Пока я об этом думал, Батя отвернулся и тупо смотрит в занесенное снегом окно кабины. Ветер бьёт в соседний иллюминатор, будто пытается его выбить и ворваться внутрь.

Антарктида, медленно, но верно, пожирает самолёт, заглатывая его, как удав свою добычу.

Уверен, что уже завтра, из-под наста будет торчать только хвост Ил-14. И если мы захотим сюда вернуться, например, чтобы снять, какое-либо оборудование, то нам придётся вгрызаться в лёд, как червям.

— На «Восточной» есть запасы, — продолжаю я. — Генераторы, топливо, еда, медикаменты. Даже если станция обесточена, там есть стены и крыша, и они защитят нас от ветра. На худой конец, можно будет смастерить «буржуйку» из металлической бочки. Будем жечь доски. Отогреемся, приведём Евгена в чувство, а дальше посмотрим, как-нибудь выдюжим.

Батя сжимает кулаки. Затем разжимает. Я вижу, как в нём борются два человека. Будто один не пускает другого наружу. Держит его насильно. Там, внутри человеческого тела!

Чтобы?.. Чтобы, что?!

Пауза затягивается. В грузовом отсеке всё уже готово для выхода наружу, а мы с Батей торчим здесь, как два муд… Ну, вы в общем поняли.

Ребята нас не беспокоят. Видимо, догадались, что нам нужно переговорить с глазу на глаз. А время уходит. Вот так:

Тик-так.

Тик-так.

Секунды перетекают в минуты, а ветер всё заметает наши следы.Ещё немного и мы уже не сможем отыскать обратную дорогу.

— А что, если там, на станции, то же самое? — Батя снова запускает свою шарманку. Поворачивает голову, и, как бы смотрит сквозь меня, в сторону хвоста самолёта, будто я, стеклянный. — Что мы будем делать, если на «Восточной» находится тоже, что я видел снаружи? Они!

Батя, едва ли не выкрикивает последнее слово, и мне от этого становится не по себе.

Честно говоря я не уверен, что всё, что он мне сейчас говорит, не является плодом его воспаленного воображения. Чем-то вроде антарктической галлюцинации.

— Вот, и проверим! — цежу я, понимая, что всё это нужно кончать, как можно быстрее, а то Батя точно пойдёт вразнос.

А Батя, всё не унимается:

— Глеб, ты как думаешь, через сколько за нами прилетит спасательный борт?

Командир вцепился в свою идею фикс мёртвой хваткой, как бульдог. Ощущение такое, что я разговариваю не с ним, а, допустим, с Валерой, который ударился в панику и…

Бах!

Я точно получаю кувалдой по голове. В мозгу вспыхивает яркая вспышка, и я хватаюсь за появившуюся у меня догадку, как падающий в пропасть за брошенную ему веревку.

«Если допустить, — размышляю я, — что это нечто, которое, и я в этом уверен, теперь сидит в каждом из нас, может обмениваться... — и это звучит по-настоящему безумно, — информацией. Передавая её от одной особи, другой. Создав, что-то вроде локальной разветвлённой структуры co связями, наподобие грибницы. Вот только, как это возможно? Передача информации происходит по воздуху? Но это же не радиоволна! Тогда, как? Что это за технологии?»

И снова, вопросы без ответов. Только одно я знаю точно, нам нельзя возвращаться на Большую землю до тех пор, пока мы не узнаем, с чем мы здесь столкнулись, и, на сколько это опасно и заразно.

— А ты уверен, — медленно отвечаю я Бате, точно кидая в него пудовые слова, — что нам нужно, чтобы нас спасли?

Батя вскидывает голову. Смотрит на меня удивленно. Мы с ним тяжело дышим, и над нами клубятся облачка пара.

— Что ты имеешь ввиду? — спрашивает он меня.

— Ты же уже догадался, что здесь, что-то не так? — говорю я.

— Да, – кивает мне Батя.

— Самое хреновое, что мы не знаем, с чем мы здесь имеем дело, — быстро говорю я, не давая Бате свернуть ни вправо, ни влево. — А теперь, представь себе, что эта хреновина попадёт вместе с нами на континент и начнется эпидемия? Что-то вроде того, что произошло на «Восточной», некой вспышки сумасшествия, только в планетарных масштабах!

Батя стоит молча. Переваривает услышанное. Это должно его отрезвить. Тем более, мне нужен сплоченный отряд! А не тянитолкай, когда каждый будет сам за себя, кто в лес, кто по дрова.

— Ты думаешь... — Батя буквально выдавливает из себя слова, — мы столкнулись… с неким вирусом?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Все ответы на станции. Чем-то они там таким занимались. Ты же слышал про «лунный» модуль, который туда притащили, и про научный блок с ограниченным доступом?

Батя мне снова кивает, а я продолжаю:

— Тем более, — я предъявляю последний аргумент, — никто к нам больше не прилетит. Слишком низкая сейчас установилась температура. Самолёт просто не сядет, а если и сядет, то гарантированно не взлетит, а на «Южной» никто не будет рисковать еще одним бортом, посылая сюда людей на верную смерть!

Я не стал говорить Бате, что я уверен в том, что нас тоже отправили сюда произвести разведку боем, без шансов на успех. Просто там, наверху, в больших кабинетах, хотят узнать, что пошло не так, а мы — лишь расходный материал — инструмент.

Едва я сказал про то, что никто не пошлет за нами спасателей, взор Бати прояснился, будто он осознал, что теперь мы можем рассчитывать только на себя.

Или же это внутри него, приняло решение вместо него, и отпустило его сознание? Чтобы затаиться до лучших времен? Стать человеком и, ничем себя не выдать, чтобы перезимовать и дождаться самолёта или санно-гусеничного каравана походников весной?

«Если это так, то оно быстро учится. И это… — я задумываюсь, — совсем не похоже на вирус! Скорее, это напоминает некий разумный организм, который хочет выжить любой ценой! И мне предстоит провести долгие месяцы зимовки в ограниченном пространстве, из которого никто и никуда не может уйти. Наедине со скрытым врагом, который может затаиться в любом из нас!»

— Ты прав, — хрипло говорит мне Батя. — Нам надо идти. Надо!

— Вот, и отлично! — я хлопаю его по плечу. — Тогда, выдвигаемся и…

Я не успеваю договорить, как в кабину заходит Кимчи и сходу выдаёт:

— Ну, долго вы ещё здесь собрания будете устраивать?! Потом договорите! Мы там смёрзли к чертям собачьим!

— Да, идём мы уже! — отмахиваюсь я. — Нам нужно было пару вещей, с глазу на глаз перетереть.

— Перетёрли? — лыбится кореец.

— А то! — отвечаю я. — Ходу!

Мы, все вместе, выходим из кабины и направляемся в заднюю часть Ил-14.