Почему нам нужно быть осторожнее, а? На Большой земле знают, что произошло на станции? А если знают, то, почему, ничего не сказали нам, а бросили так, как слепых кутят, выплывут, не выплывут. Типа, разведка боем?

Не успел я об этом подумать, как раздаётся:

Бах!

Люк за нами с треском захлопывается сильным порывом ветра, будто нечто, находящееся здесь, решило отрезать нас от внешнего мира. Изолировать.

В отсеке воцаряется зловещая тишина, хотя снаружи всё ещё ревёт метель, а от ледяного ада нас отделяет лишь тонкий слой металла.

Зыбкая преграда. Ни о чем.

Внезапно закрывшаяся створка подействовала нам всем на нервы.

Если остальные стоят молча, и только переглянулись, то Валёк, по своему обыкновению, начинает ныть.

— Вот, млять! — ругается он. — Чёрт! У меня, чуть сердце не разорвалось! Что это нахрен бы…

— Да, заткнись ты уже! — шикаю я на него.

Парень, тут же проглатывает последнее слово и замирает, боясь и вдохнуть, явно не ожидав от меня такого.

Я тяну носом воздух.

В отсеке пахнет металлом, моторным маслом и свежей кровью. Этот запах, с привкусом меди во рту, ни с чем не перепутаешь.

Кручу головой по сторонам, и быстро осматриваюсь.

Мои глаза, постепенно, привыкают к царящему здесь полумраку, хотя, снаружи, всё ещё день.

Снег залепил иллюминаторы и свет, едва-едва пробивается в отсек, превратив его в склеп.

Зябко ёжусь и выдыхаю облачко пара.

— Нам нужно расчистить проход и проникнуть в переднюю часть с кабиной, — говорю я ребятам, — а там, видно будет.

Дед, Кимчи, Валек и Зорин мне кивают, и мы, все вместе, осторожно идем по наклонному полу вниз, придерживаясь руками за откидные полки, расположенные по борту самолета.

Фюзеляж глухо скрипит под ударами стихии. Самолёт вздрагивает и стонет при каждом порыве ветра, как живое существо, и эта вибрация отзывается мелкой дрожью у нас под ногами.

Мы доходим до груды ящиков и тюков, сорванных со своих мест при падении, и застрявших у пассажирских кресел.

— Растаскиваем их в правую часть, — тихо говорю я отряду, — так, чтобы можно было протиснуться вперёд. Ну, и темень здесь! Кимчи, — обращаюсь я к корейцу, — у тебя там случайно, ещё фонарик не завалялся? Пусть, даже и самый простой.

— Неа, — Кимчи мотает головой, — оставил в мешке на полосе. Чет я не подумал, что он нам здесь понадобится.

— У меня есть зажигалка! — Валёк, порывшись в кармане КАЭшки, выуживает из него небольшой металлический цилиндрик, сделанный из стрелянной гильзы от винтовки Мосина, и протягивает его мне.

— Ты же вроде бросил курить? — удивляюсь я.

— Бросить то, бросил, — смутившись, отвечает мне Валера, — а вот зажигалку оставил. На память! Вот, и пригодилась!

Я беру у Валеры зажигалку. Снимаю перчатку. Согреваю задубевшие пальцы своим дыханием и, откинув крышку, чиркаю колёсиком.

Раз, другой, третий.

Ширх!

На кончике гильзы появляется огонёк, и я освещаю отсек, чтобы, как следует осмотреться.

Пламя бежит по потолку. Перепрыгивает на внутренние части фюзеляжа. И играет призрачными тенями на масках моих друзей, превращая их в черные черепа с пустыми глазницами.

Я медлю, не решаясь пройти к кабине, словно там притаилась сама смерть.

«Давай! Пошел!» — приказываю я сам себе, и делаю первый шаг.

Остальные идут за мной. Я впереди, точно Данко, освещая всем путь.

Протискиваюсь мимо отсека с инженерным оборудованием.

Еще шаг.

Становится темнее.

Вокруг кабины Ил-14 уже намело большой сугроб, и Антарктида, медленно, пожирает самолёт, затягивая внутрь себя фюзеляж, как в болотную трясину.

Кидаю взгляд влево и вправо.

Коморки радиста и штурмана пусты. В них никого нет!

«Куда же они, чёрт возьми, подевались?»

Еще шаг.

Пространство словно расширяется, и, мне кажется, что стенки Ил-14 разбегаются в разные стороны.

«Галлюцинация? — думаю я. — Последствия кислородного голодания? Или же на мой мозг действует нечто такое, с чем я ещё не сталкивался?»

Поднимаю руку с зажигалкой выше, чтобы получше осветить кабину Ил-14.

Огонек трепещет, как мотылек, и в его лихорадочном и тусклом свете я вижу застывшие в странных позах фигуры экипажа.

Батя сидит в своём кресле, в пол-оборота, запрокинув голову.

Позади него, благо места в кабине достаточно, прислонившись к стенке, прямо на полу, находятся радист и штурман.

Второй пилот тоже сидит в кресле, а его голова обмотана окровавленной тряпкой.

Бортинженер же лежит на спине между креслами КВС и второго пилота.

Его шея выгнута под неестественным углом. На лбу виднеется глубокая рана, видимо от сильного удара головой об приборную панель, а из уголка рта тянется уже заледеневшая тонкая нить розовой слюны.

— Мертв! — коротко бросаю я, сразу же оценив состояние Тимофея. — Погиб, практически, мгновенно.

— А остальные? — деловито спрашивает меня Зорин, будто это ему нужно узнать для отчёта.

— Живы, но... — я пробегаю быстрым взглядом по Бате, Евгену, Илье и Павлу, — странно всё это, — медленно произношу я, как это обычно бывает, когда ты, при ответе, кое-что ещё придерживаешь при себе.

Если внимательно присмотреться, то становится заметно, что экипаж все ещё дышит. Все, кроме бортмеханика — Тимофея.

— Что за нах?.. — выдавливает из себя Дед. — Глеб, — обращается он ко мне, — это вообще, нормально?

— Не знаю, — тихо отвечаю я, — никогда такого не видел! Они... будто... — я стараюсь подобрать нужное слово, — вырубились или находятся в коматозном состоянии.

— А ты не думаешь, что… — продолжает Дед, но я его обрываю, подняв руку.

— Оставайтесь здесь! — приказываю я. — В кабину, никто кроме меня не заходит!

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг и, боком, протиснувшись мимо кресел пилотов, стараясь не задеть тело Тимофея, подхожу поближе к Бате.

Смотрю на него, пытаясь понять, с чем это я столкнулся.

В свете зажигалки мне плохо видно, да ещё и стоя под наклоном, поэтому я огибаю командира справа. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на штурвал, и, нагнувшись, заглядываю ему в лицо.

Его глаза широко раскрыты. Зрачки расширенные, а взгляд расфокусирован, будто он смотрит сквозь меня.

Кожа у Бати бледная, почти белая, а на лбу выступили крупные капли пота, которые уже застыли и превратились в ледяные бусины.

На секунду мне приходит идея сделать фото, реально, как для отчёта. И я уже тянусь за фотоаппаратом, надёжно укрытым от холода за отворотом куртки, но… Меня, будто, что-то от этого останавливает. Даже не моральные принципы. Как-то негоже, вот так, фоткать Батю, точно это труп в анатомичке, как при вскрытии. А больше некое шестое чувство. Будто у меня в голове появился голос, который жестко произнёс:

«Не делай этого, Глеб!»

А я всегда был уверен, что, если ты слышишь голоса, то это — не к добру!

Поэтому, я, делаю следующее.

— Батя? — я осторожно трясу командира за плечо. — Ты меня слышишь?

Он не реагирует на мое прикосновение. Только его веки чуть подрагивают, а губы беззвучно шевелятся, будто он пытается мне, что-то сказать, но, пока, не может.

Ловлю на себе внимательные и настороженные взгляды полярников.

Ребята сгрудились у меня за спиной и, надо отдать им должное, они не задают мне никаких вопросов, и не пытаются лезть с советами, полностью доверившись моему опыту.

Оборачиваюсь к штурману и радисту — Илье и Павлу. Та же картина!

Они сидят на полу рядышком, почти в одинаковых позах, с остекленевшими взглядами.

Их тела слегка подрагивают, будто их подключили к источнику электрического тока.

— Что с ними случилось, а? — тихо спрашивает меня Валёк. — Они, живые?

Я ему не отвечаю, и продолжаю своё исследование, отметив про себя, что я не сталкивался с подобным ни разу в своей жизни. Даже не слышал о таком, и не читал в учебниках по эпидемиологии.

У экипажа, какое-то ступорозное состояние, на грани жизни и смерти, будто у людей разом отрубили доступ к органам чувств и зрения.