«Да... — тяну я про себя, — очень странные дела! Если это вызвано воздействием некой сторонней силы — неизвестным фактором, то, почему, до сих пор, она не подействовала на нас? На заражение, каким-то вирусом, это — тоже не похоже. Слишком быстро всё произошло».

Я, пока, больше склоняюсь, к какому-то психическому воздействию. Кратковременному раздражителю, мгновенно вызвавшему паралич у всего экипажа, что и привело к катастрофе, и смерти бортмеханика, который, сидя между Батей и Евгеном, разбил себе голову и сломал шею при резком ударе об приборную панель.

«Вот только, — я внимательно смотрю на экипаж, — узнать правду можно будет, только если они придут в себя. А если не придут?.. — эта мысль прибивает меня, как хлёсткий удар плетью. — То, тогда…»

Я присаживаюсь на корточки перед штурманом. Подношу зажигалку к глазам Ильи, и, вижу в них такое, отчего у меня по спине пробегают «мурашки».

Его зрачки… Они…

Глава 9. Выжить после

Его зрачки реагируют на свет, вот только… не как у человека. Точнее, не как у живого существа.

Не подав ребятам вида, что я заметил нечто странное, я повторяю свой опыт. Направляю слабый свет от пламени зажигалки на зрачки Ильи, и внимательно слежу за их реакцией.

Зрачки у штурмана не сужаются, как должно быть, а, наоборот, на долю секунды они расширяются ещё сильнее, будто тянутся к свету! Затем начинают хаотично дёргаться, то увеличиваясь в диаметре, то уменьшаясь, будто они пытаются поймать ускользающий световой пучок.

А дальше вообще начинается жесть. Полный писец!

Я вижу, как один зрачок, на мгновение, замирает, второй же продолжает подрагивать и возникает отчётливая анизокория. То есть один зрачок становится заметно больше другого.

— Что за… — шепчу я, пытаясь сообразить, с чем это таким я здесь столкнулся.

Штурман, по-прежнему, смотрит в одну точку. Не моргает. Отчего я уже начинаю сомневаться, а живой ли он вообще?

Я веду у него перед глазами зажигалкой. Сначала справа-налево, а затем, слева-направо. Медленно. Не спеша. Внимательно наблюдая за его реакцией.

Зрачки Ильи застывают в одном положении и, никак не реагируют на свет, а потом, резко, практически синхронно, расширяются до предела, заполняя почти всю радужку. Отчего возникает эффект глаза, полностью залитого чёрным цветом.

Запредельное зрелище, скажу я вам! Что-то уж совсем потустороннее, выходящее за рамки традиционной медицины.

Я отшатываюсь, невольно отведя зажигалку. В голове мелькают тревожные мысли:

«Что это? Синдром Арджил-Робертсона? При котором у зрачков нет реакции на свет, но есть реакция на движение стороннего объекта. Так называемый внешний раздражитель. Атрофия зрительного нерва, из-за поражения нейронных связей в мозге? Или, что-то другое?»

У меня нет ответов на эти вопросы! Но, в одном я полностью уверен — здесь мы столкнулись с нечто таким, с чем ещё никому и никогда не приходилось иметь дела!

«А ведь экипаж, — думаю я, стараясь выстроить логическую цепочку, которая никак не хочет выстраиваться, — всего лишь имел кратковременный контакт с атмосферой «Восточной». Да и то, станция находилась в стороне. В самолёт, да и в саму кабину, попало немного снега и льда. Разве только штурман и радист, когда помогали нам выбрасывать груз из люка, надышались чем-то, что находилось в воздухе на взлётной полосе. И уже, после этого контактировали с Батей, Тимофеем и Евгеном, и заразили уже их. Вот только, — я замираю, и снова смотрю на штурмана, — вся моя идея разом пошла по одному месту! Мы с ребятами гораздо дольше находились вне самолёта. Были на взлётной полосе. Дошли вот сюда, до борта, и, всё это время дышали снегом! Буквально жрали лёд, который забивался нам в глотку! И мы, тем не менее, здоровы! Чувствуем себя, как обычно, с поправкой на дикую усталость и обморожение, но, тогда, почему они такие, — я перевожу взгляд на Батю, — а мы, живее всех живых, а?!»

Это сводит меня с ума. Всё, что я знаю про вирусы, здесь не работает. Ничего не работает! Нет даже малейшей зацепки! Ответы могут быть только на «Восточной», куда ещё нужно суметь дойти.

Итак, проблемы нарастают, как снежный ком. Чем дальше, тем их становится больше. Чтобы окончательно не зарыться, нужно решать их по мере поступления, а не пытаться объять необъятное.

Сейчас, главное — это заставить экипаж прийти в себя, чего бы мне это не стоило!

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подсоби мне! Подсвети!

Повар протискивается в кабину. Садится рядом со мной на корточки, и я отдаю ему зажигалку. А сам, закатав рукав куртки у Ильи, и повернув безвольную руку штурмана ладонью вверх, прижимаю подушечки указательного и среднего пальцев к внутренней стороне его запястья. Там отчётливо прощупывается лучевая артерия.

Засекаю время на своих часах, сосредоточившись на ударах пульса человека. Секунды тянутся медленно, как резина.

Считаю пульсацию ровно одну минуту, то и дело поглядывая на циферблат, внимательно следя за секундной стрелкой, чтобы получить точный результат. Отметив про себя, что пульс у Ильи очень частый, а дыхание поверхностное и прерывистое, как у больных тропической лихорадкой.

— Есть биение, — наконец, произношу я, не отрывая пальцев от запястья штурмана. — Пульс около ста двадцати ударов в минуту.

— Это, очень плохо? — спрашивает меня Зорин.

— Хорошего мало, — отвечаю я, поднимаясь в полный рост вместе с Кимчи, — но он, жив. Думаю, — я оборачиваюсь и окидываю взглядом остальных из экипажа Бати, — с ними будет та же картина.

— Сталкивался раньше с таким? — продолжает Зорин.

Его напор меня немного подбешивает, но я понимаю, почему он так себя ведёт. Отрабатывает приказ сверху.

— Точно с таким, нет, — я решаю вести с ним свою игру, — но это не похоже на шок, — говорю я вслух. — Больше напоминает...

Я не решаюсь произнести это вслух, чтобы не нервировать моих друзей раньше времени.

— Что напоминает? — настаивает Зорин.

— Пока у меня не будет всех данных, — режу я, — нет смысла говорить! Зачем бежать впереди поезда?

— И то, верно, — соглашается Зорин, хотя в его голосе слышится совершенно другое. — Есть идеи, что нам делать дальше?

Я задумываюсь. Прикидываю и так, и эдак.

«Ситуация и так вышла из-под контроля, а нам еще нужно придумать, как вернуться на станцию. При таком состоянии, как у экипажа сейчас, не может быть и речи, чтобы транспортировать людей на Восточную. Это просто невозможно сделать! Мы их тупо не дотащим».

Пока я решаю, как нам поступить дальше, внезапно, до моего слуха доносятся тихие слова штурмана, который, неожиданно, пришел в себя, и снова, как ни в чём не бывало, смотрит на нас обычным взглядом.

От слов Ильи Валёк вздрагивает, а остальные обращаются в слух, чтобы понять, что он нам сказал.

Я делаю знак рукой, чтобы Кимчи вышел из кабины, а сам наклоняюсь к лицу штурмана, и поворачиваюсь к нему ухом, чтобы услышать слова, которые заглушает постоянный вой ветра снаружи.

— Не смо...три... — шепчет мне Илья, — не… смотри!..

— Куда мне не смотреть? — переспрашиваю я.

— Не смотри... — продолжает Илья, только еще тише, — не смотри... им в глаза!..

Признаться честно, это вгоняет меня в ступор.

Похоже на бред сумасшедшего. Вот только, если проанализировать состояние экипажа, они не могли все разом сойти с ума! Такого просто не бывает!

— Что он тебе сказал? — спрашивает меня Зорин.

Я поворачиваю голову. Смотрю на ребят, а они смотрят на меня.

Полярники измотаны так, что они едва держаться на ногах. Их маски покрыты тонкой коркой льда, а в прорезях сверкают лихорадочные взгляды.

Они имеют право знать правду!

— Он мне сказал, — начинаю я, — не смотреть им в глаза.

— Кому?! — сразу же, испуганно выдыхает Валера.

— Не знаю, — я пожимаю плечами, — кому-то!