В ответ ­— тишина.

— Молчание, — наигранно смеётся Батя, — знак согласия! Начали!

«А вот Зорина он не упомянул, — думаю я, — специально так сделал. Типа он — сам по себе. Не в команде?»

Самолёт кренится. Идёт на снижение.

В отсеке слышно, как Батя и Илья переговариваются друг с другом:

— Высота 300… 250… 200… — отсчитывает штурман. — Полоса прямо по курсу! Ветер боковой! Пятнадцать метров в секунду. Порывами до двадцати! Сильный снос борта! Обледенение крыльев продолжается!

— Понял, — хрипит Батя. — Держим курс! Евгений, работай двигателями! Так, так… Плавно, плавно… Теперь я! Держу его! Держу! Выпустить шасси!

Это уже работа бортмеханика, которому приходится для этого выполнить ряд последовательных и физических действий. Прям, целый магический обряд!

Я, почти вижу, как Тимофей это делает.

Он, стиснув зубы, нагибается и быстро снимает «морской болт» с цепочки, который служит «защитой от дурака» для блокировки механизма.

Откидывает расконтренную этим болтом фиксирующую «серьгу». Далее, следует поворот муфты. Чётко, без задержки, до совмещения прорезей.

Затем, бортмеханик нажимает на защёлку рукоятки. Освобождает рычаг уборки-выпуска шасси, и тянет его на себя.

Раздаётся глухое клацанье механизмов.

Скрип гидравлики.

Стойки медленно выходят из ниш, до характерного щелчка.

В кабине мигают зелёные индикаторы:

«Шасси выпущено, зафиксировано».

— Готово! — коротко докладывает бортмеханик, и вытирает испарину, выступившую у него на лбу, несмотря на холод в кабине.

Самолёт, при этом, как бы спотыкается. Сказывается возросшее сопротивление воздушному потоку лыжного шасси, но винты тащат Ил-14 вперёд, как пушинку.

— Закрылки пятнадцать! — отдаёт новый приказ Батя.

Евгений активирует выпускной механизм.

Закрылки выходят на расчётный угол с глухим металлическим лязгом, с трудом преодолевая сопротивление обледеневших механизмов.

По корпусу самолёта пробегает лёгкая дрожь. Крыло изменяет профиль, увеличив подъёмную силу, но, одновременно, возрастает и лобовое сопротивление.

Батя поддаёт газу, и двигатели Ил-14 натужно взвыли, чтобы самолёт поддерживал постоянную скорость снижения.

— Двадцать пять! — торопит Батя.

Я вижу в иллюминатор, как массивные панели закрылков, расположенные на задней кромке крыла, отделились от основной плоскости, пошли вниз, и образовали в крыле узкие щели.

— Тридцать пять!

Воздух с шипением прорывается сквозь эти щели, создавая дополнительный тормозной эффект.

— Сорок пять! На максимуме!

Самолёт ощутимо просаживается, но тут же выравнивается.

Батя чуть тянет на себя штурвал и ещё увеличивает тягу, передвинув РУД — рычаги управления двигателями вперёд, компенсируя возникающий пикирующий момент.

— Закрылки выпущены, — коротко докладывает штурман. — Угол в норме! Контроль по индикатору — зелёная зона!

— Понял! — отозвался Батя. — Держим режим! Держим! Евгений, следи за тягой! Не дай скорости упасть ниже ста сорока!

Я же продолжаю смотреть через иллюминатор, на то, что происходит снаружи.

Закрылки продолжают работать.

Их опущенные контуры чётко выделяются на фоне снежной круговерти, а сквозь щели, то и дело, вырываются вихри снежной пыли и ледяного крошева.

— Снижаемся! — почти скороговоркой проговаривает Батя. — Снижаемся! Внимание! Держитесь там!!!

Со своего места мне кажется, будто сами крылья напряглись, вцепившись в разреженный антарктический воздух, чтобы удержать многотонную машину над коварной полосой.

— Скорость 160… 150… — продолжает штурман. — Касание через…

Самолёт дрожит, вибрирует.

Мы все замираем.

Я чувствую, как моё сердце колотится, где-то уже в горле.

— Садимся! — выкрикивает Батя.

Самолёт дрожит и лыжи касаются рыхлого снега.

— Есть! — выкрикивает штурман.

Бух!

Удар!

Ещё один!

И ещё!

Бух!

Самолёт проваливается в наст, как в пуховую перину. Уплотняет его своей массой. Подпрыгивает, как мячик.

Бух!

Снова уходит вниз.

Бух!

Удар!

Бух!

Снова удар!

Млять!

Эта бешеная болтанка вынимает из тебя саму душу, и грозит вытряхнуть все потрохи!

Мы скачем в облаке снежной пыли, точно плывя по волнам в бурном море, тяжело переваливая через гребни, каждый из которых может стать для нас последним.

А ты сидишь и знаешь, что ты ничего не можешь с этим поделать! И тебе только остаётся надеяться на свою удачу и мастерство Бати и его экипажа, от которого сейчас зависят наши жизни!

Глава 4. Шаг в пустоту

Батя плавно сбрасывает газ, почти до холостого хода. Закрылки полностью выпущены.

Они работают, как воздушный «парус», отлично нас замедляя.

— Не торопись с тормозами! — бросает Батя Евгению — второму пилоту. — Пусть лыжи прикатаются! Работай нежно! Нежно! Как с девушкой!

Секунды тянутся, как вечность. Самолёт скользит, слегка виляет из стороны в сторону. И Батя чуть подруливает рулём направления, выравнивает курс.

Ил-14 вздрагивает. Каждая его часть стонет, как живое существо. И, мне кажется, что корпус, вот-вот развалится от перенапряжения и хрупкости металла на морозе.

Самолёт трясёт на неровностях, а вокруг нас, из-за вращающихся винтов, вздымаются клубы белого крошева, из которых Ил-14 вырывается, будто объятый белым племенем.

— Убрать закрылки! — приказывает Батя. — Плавно, без рывков! Держим! Держим его! Евгений, не спи! Подруливай! Не дай ему зарываться передним лыжонком!

В голосе командира чувствуется сталь, а ещё — хорошо скрываемое волнение. Только он один сейчас знает, чего нам стоила эта посадка.

— Второй! — рявкает Батя, адресуя этот окрик Евгению, когда он злится. — Не зевай там! Закрылки!

— Готово! — отвечает Евгений, выполнив приказ командира.

С прежним лязгом и натужным гулом гидравлики, выдвижные панели начинают возвращаться в исходное положение.

А Ил-14 рвётся вперёд, прорываясь сквозь снег, как торпеда.

— Тормоза! — рявкает Батя. — Работаем короткими! Раз-два! Раз-два!

Евгений жмёт на тормозные гашетки.

Вот так:

Импульс — пауза.

Ещё один импульс — пауза.

Лыжи цепляются за уплотнённый под ними снег выдвижным «плугом». Шипят, высекая белое крошево.

— Гребёнки вышли! — коротко докладывает Евгений. — Идёт торможение!

Скорость самолёта падает, но не так быстро, как нам хотелось бы.

Двигатели ревут. Ил-14 дёргается, но продолжает скользить вперёд.

Мы мчимся к краю полосы, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

«Хватит ли нам длины?» — думаю я.

Теперь, главное — не дать лыжам примёрзнуть к насту.

Глухие удары сменяет частая дрожь, которая пробивает самолёт до самых заклёпок, а меня до печёнки.

Мы сидим в грузовом отсеке, ни живые не мёртвые. Всё время ожидая, что шасси не выдержат, обломятся, и мы уткнёмся носом в снег или завалимся на одно из крыльев.

— Полоса неровная! — кричит Евгений. — Ямы, бугры!

Ил-14 качается. Его заносит в сторону.

Раздаётся резкий скрип.

Батя выравнивает штурвал и борется с управлением, как с атакующим его хищником.

— Тормозные щитки открыты! — докладывает второй пилот. — Скорость падает! Замедляемся!

— Медленно! — рычит командир. — Теперь мы идём слишком медленно! Лёд намертво схватит лыжи, если мы остановимся!

— Батя, — встревоженно кричит Илья, — до конца полосы примерно триста метров! Если не успеем, то…

— Знаю! — отрезает командир. — Евгений! Стоп тормоза! РУД вперёд! Даём форсаж!

Двигатели ревут. Самолёт дёргается. Скользит вперёд. Мы все хватаемся, за что попало, чтобы не упасть.

— Держимся! — командует Батя сквозь зубы.

Самолёт проносится до конца полосы, слегка заносит хвост.