Батя мгновенно парирует занос. Руль направления, крен чуть влево…

Мы выравниваемся. Идём на малом газу.

— Прошли! — выдыхает штурман.

Ил-14 медленно продвигается вперёд. Разворачивается. Не останавливается.

Батя переводит дух, вытирает пот со лба и кричит, стараясь заглушить рёв двигателей, которые захлёбываются на морозе и разряжённом воздухе:

— Док! Готовь ящики к выбросу! Как только полностью развернёмся, открывайте грузовой люк и скидывайте всё, что успеете! Потом, спускаете лестницу и по ней, уже сваливаете сами! Только живо у меня там! Время не ждёт! На счету каждая секунда! Тимофей, Илья, — вы у них на подхвате! По моей команде!

— Понял! — отвечаю я. — Ребята, к люку! Быстрее!

Я бросаюсь к ящикам и тюкам. Кимчи уже отстёгивает крепления. Дед подхватывает тяжёлые коробки с оборудованием, а Валёк ему помогает.

Тут же уже и Зорин. Тоже не отстаёт о других. Крякнув, он подтаскивает к сдвоенным створкам грузового выхода тяжеленый ящик с аккумуляторами. Молодец! Засунул свою гордыню и норов, куда подальше! Свой человек!

Теперь, мы — отряд!

— Так, — командую я, — сдвигаем всё к грузовому люку! Быстро, но аккуратно! Будем выбрасывать припасы и всё остальное прямо на ходу!

Кимчи, Дед и Валёк уже у грузового отсека. Штурман и бортмеханик тоже подбегают к нам.

Встают в цепь, чтобы быстро передавать нам ящики и тюки.

Я бросаюсь к грузовому люку. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать чётко. Некогда паниковать!

— Кимчи, держи ручку! — кричу я. — Дед, помогай! Нужно снять стопор!

Дед наваливается могучим плечом, и отводит предохранительный рычаг. Слышится металлический щелчок. Первый замок разблокирован.

— Ещё два слева! — командую я, ощупывая обледенелые защёлки.

Пальцы в меховых перчатках плохо меня слушаются.

Стаскиваю перчатку с правой руки, закусив её зубами. Хватаюсь за холодный металл. Кожа тут же прилипает к замку. Ощущение, что я дотронулся до раскалённого чайника. Но я дёргаю рычаг на себя.

Ещё щелчок!

Третий замок поддаётся с трудом, видимо его заклинило от мороза.

— Валёк, нож! — я протягиваю руку.

Радист мгновенно вручает мне «бабочку».

Я ловко её раскрываю и поддеваю лезвием защёлку, едва ли не обламывая ногти. Наконец, последний замок сухо щёлкает.

— Отводим створки! — хриплю я.

Мы с Дедом хватаемся за ручки. Зорин нам помогает. Силищи ему тоже не занимать!

Правая, более короткая створка люка идёт туго. Примерзла, скотина!

— Давай! Навались! Раз-два! — орём мы хором.

На третий рывок, створка, с противным скрежетом, откидывается в сторону и фиксируется упором у фюзеляжа. Левая, более длинная створка, уходит влево, к хвосту.

В отсек тут же врывается ослепляющий нас солнечный свет и ледяной ветер, который несёт за собой снежную крупу, которая тут же забивает нам глаза.

Но хуже ветра — мороз!

Иллюминаторы тут же покрываются наледью, а мне в глотку будто забивают ершёный кляп, состоящий из тысячи иголок.

Ни охнуть, ни вздохнуть!

Сердце, будто тоже останавливается. Но я, пересилив себя, кричу, что есть сил, стараясь переорать грохот работающих движков:

— Люк открыт! Погнали! Быстрее! Выбрасываем всё, что успеем! Потом, прыгаем сами!

Кимчи уже толкает к краю, за которым только лёд и снег, первый ящик.

— Раз… два… три! — отсчитываю я. — Взяли! Пошел!

Ящик с медикаментами вылетает наружу.

Перекатывается по снегу.

Наконец, он останавливается.

— Ещё! — кричу я, глядя на полосу под нами. — Быстрее! Быстрее!

За ящиком летят тюки с тёплыми вещами, канистры с горючим, коробки с инструментами.

— Док! В сторону! — орёт мне Зорин, и выкидывает за борт ещё один ящик. За ним другой и третий.

Штурман с бортмехаником и, прибежавший к ним радист, тоже не отстают.

Ребята помогают нам выкидывать всё, что можно, заодно освобождая грузовой отсек Ил-14, чтобы уменьшить вес самолета при взлёте.

В этот момент самолёт резко подбрасывает на бугре, и мы едва удерживаемся на ногах.

Наконец, Дед подхватывает последний — самый тяжёлый контейнер с запчастями для дизель‑генератора, который мы, при загрузке, с трудом, вдвоём, затащили в самолёт.

— Этот — мой! — рычит он. — Не оставлять же его здесь!

Он сбрасывает ящик, как фугасный заряд, и он, ухнув, тоже летит в снег.

— Всё! — кричу я. — Теперь сами! Трап!

Радист и бортмеханик подтаскивают к краю Г-образную лестницу. Спускают её вниз, и закрепляют страховочные крючья в полу грузового отсека.

— Держим! — кричат они нам, сидя на корточках у выхода и, каждую секунду рискуя вывалиться наружу.

— Внимание! — орёт нам Батя. — Я попробую сбавить скорость до минимума! Как только замедлимся — прыгайте!

— По моей команде! — начинаю я. — По очереди! Дед, ты — первый! Затем Кимчи! Потом — ты! — я показываю пальцем на Валька, у которого, из прорезей в маске видны округлившиеся глаза. Затем ты… Алтай! — выдавливаю я из себя, видимо, позывной Зорина в Афгане, и, замечаю, как он, кивнув мне, пристёгивает свой дипломат к левому предплечью, ловко выуженными из кармана наручниками.

— Я — замыкающий! — добавляю я. — На счёт… — я поднимаю руку, внимательно следя за скоростью Ил-14 и бешеной круговерти снега и льда за бортом. Самолёт замедляется, и я даю отмашку. — Раз… два… три! Пошел!

Дед разворачивается. Спиной к выходу. Хватается за поручни лестницы и быстро спускается вниз.

В метре от поверхности, он оглядывается, а затем, мощно оттолкнувшись ногами от перекладины, и, сгруппировавшись, с матом плюхается в снег.

Перекатывается по нему, прижав руки и бокам и прижав голову к груди. Затем, тут же вскакивает и, что есть духа, бежит к лежащим на насте ящикам и тюкам. И начинает оттаскивать их в сторону, чтобы расчистить путь для взлета самолета.

Теперь, Кимчи.

Кореец, буквально скользит вниз по лестнице.

Прям, как пушинка, с ловкостью воздушного гимнаста.

Я не успеваю опомниться, как он уже быстро перекатывается по снегу. Быстро поднимается и тоже бежит к Деду.

— Пошёл! Время! — я подталкиваю растерявшегося Валька к выходу.

Парень, охнув, как-то нелепо перевернувшись, опускается на четвереньки и ползёт задом к проёму.

Держится за руку бортмеханика. Хватается за поручень и начинает, очень медленно, спускаться по лестнице.

— Шевелись! Быстрее! Быстрее! — подначивает его Зорин.

А я же, видя всё это, мысленно прошу только об одном, чтобы он не сломал себе шею при падении.

Несмотря на неуклюжесть, Валёк, благополучно приземляется, хоть он и бухнулся на спину.

Так парень лежит на снегу пару секунд, точно не веря, что он всё ещё жив. Затем поднимается, и ковыляет к Деду и Кимчи, фигурки которых уже скрылись за хвостовым оперением самолёта.

— До встречи на земле, Док! — кричит мне Зорин. И, буквально ныряет в проём, мгновенно развернувшись.

Я даже не успел понять, как он это сделал.

Секунда и он уже оказался внизу, ловко приземлившись на обе ноги, как это делают парашютисты при приземлении.

Зорин бежит в конец полосы. Надеюсь, что ему не придёт в голову глупая идея сорвать с головы маску и вдохнуть воздух через рот.

Если он это сделает — прощай лёгкие! Прихватит так, что потом останется только молиться. Причём, всем богам сразу.

Теперь — мой черёд!

Я снимаю очки. Заталкиваю их в футляр. Мир сразу же заволакивает мутью, будто я открыл глаза под водой.

Да, с моим зрением, только в десантников играть!

Проверяю, как закреплена фотокамера на груди и делаю шаг в сторону проёма, как…

Бух!

Самолёт подкидывает на ледяном бугре.

Стремянка подлетает вверх. Крючья вылетают из креплений в полу, и лестница исчезает в проёме, будто её здесь и не было.

Черт!

Ребята смотрят на меня, и я делаю шаг к открытому проёму, за которым мелькает снежная круговерть.

— Ты, куда?! — кричит мне радист. — Разобьёшься, нахрен!