– Вы не понимаете! У вас эти офицеры вводят свои порядки! Те, которые были в царской армии! Даже вы, наш товарищ, мне ответили своим «так точно», будто вы не старый подпольщик, а какой-то унтер-держиморда! Если так пойдет, то у вас вскоре и «под ружье» ставить начнут! А потом и телесные наказания введут! Неужели вы сами не замечаете, как перерождаетесь под влиянием этих «благородий»?

Вздохнув, ответил:

– Ничто не делается просто так. Вы просто не в курсе. Выражения «так точно» и «никак нет» необходимы для понимания, дошел ли приказ. Представьте – вокруг бой. Стреляют. Снаряды рвутся. То есть очень шумно. И если человек будет отвечать «да» или «нет», то его могут не расслышать. Особенно при разговоре по полевому телефону. Например, с орудийной батареей. А вот если в словосочетании «так точно» ты услышал хотя бы отдельные буквы, то все равно поймешь, что тебе ответили. Просто по темпоритму.

Чиркнув спичкой, выпустившей при этом целое облако вонючего дыма, закурил и продолжил:

– Что касается стояния «под ружьем», так это тоже имеет свое объяснение. Мы данный способ, конечно, не применяем, но я вам поясню – у человека, в зависимости от профессии, наиболее хорошо развиваются определенные группы мышц. У пахаря одни. У сталевара другие. Но когда они попадают в армию, необходимо задействовать те мышцы, которые позволяют хорошо удерживать винтовку во время прицеливания. Вот «стояние» их и разрабатывает. Другое дело, что при царе это могли использовать как наказание. Совмещали, так сказать, приятное с полезным.

Баба опять сморщилась, будто лимон куснула:

– Это все демагогия, пытающаяся оправдать угнетение человека человеком, которое вы практикуете в этом воинском формировании! Запомните – только истинно свободная личность сможет защитить революцию! А привлечение буржуазных военных специалистов дискредитирует саму идею новой, народной, коммунистической армии!

Пока она говорила, я, взяв бумагу и карандаш, черкнул несколько слов. И когда собеседница стала набирать воздуха в грудь для следующего перла, жестом подозвав бледного от ярости Берга, сунул листик ему со словами:

– Передай Григоращенко.

Роза сбилась и, подозрительно посмотрев вслед барону, спросила:

– Это вы что сейчас написали?

Я отмахнулся:

– Не обращайте внимания. Служебная необходимость.

Но баба закусилась:

– И вот этот человек… Это же явный офицер! У вас они тут просто кишат! Мы пока до казарм шли, штук пять недорезанных золотопогонников видели! Пусть даже и в этой вашей странной форме, но я их сердцем чую! Поэтому мы и прибыли, чтобы разобраться, в чем дело! Образумить и предупредить потерявшего бдительность товарища о недопустимости подобной близорукости!

Мне постепенно стала надоедать эта сумасшедшая. В принципе, только прочтя подпись на мандате, я понял, что данные персонажи относились к так называемой «военной оппозиции»[74]. То есть к той группе партийцев, которые ратуют за партизанский метод управления войсками. Выступают категорически против строительства регулярной армии. Вот даже чтобы намека на нормальную дисциплину не было. Ну и соответственно, готовы лично гнобить офицеров, перешедших на сторону красных, видя в них исключительно душителей ростков свободы, должных прорасти в воинских формированиях. А выстраданный мной и другими подвижниками устав называли пережитком самодержавно-крепостнического порядка.

Да уж… тут Жилину можно лишь посочувствовать, так как с подобными ебанатами он каждый день имеет дело. Но я думал, что он их уже заборол. Оказалось, что леваки просто затаились. А как только «смотрящего», в смысле Ленина, подстрелили, так моментально кинулись наверстывать упущенное. Блин! Если эти ушлепки сорвут почти закончившиеся переговоры в Деникиным, я лично их кастрирую и в передовых шеренгах воевать погоню.

Но морда у меня оставалась спокойной и даже доброжелательной, поэтому, кивая, я слушал поучающую и взывающую к бдительности речь. Минут двадцать. А на очередное требование этой ненормальной мягко спросил:

– Так что же, мне их всех выгнать, что ли?

Та задрала нос:

– Зачем же «всех»? Можно оставить несколько наиболее лояльных, в виде советников. А остальных вполне могут заменить социально близкие и политически верно настроенные товарищи.

Я кивнул на парочку кожаных «геев»:

– М-м… они?

– А что вас удивляет?

Интересно девки пляшут, ловко сиськами крутя. Я-то думал, что эти гаврики просто ДББЛ (как говорил культурный Лавров арабским журналистам). Но оказывается, они еще и с претензией. То есть не просто хотят проредить мой любовно собранный комсостав, так еще и занять его место. Приобщившись, соответственно, ко всем плюшкам и имеющейся всероссийской славе морпехов. Ну-ну… Пожав плечами, задал вопрос Лившицу (или Кравчуку, я их как-то не запомнил):

– Хорошо. Какое упреждение при выносе прицела должен брать наводчик пулемета при атаке кавалеристов в ракурсе в три четверти и на расстоянии до них в шестьсот шагов?

Вопрошаемый насупился:

– Это должен знать пулеметчик! А командиру достаточно лишь указать цель!

Шумно выдохнув, печально подытожил:

– Угу… а кто пулеметчика научит? Про артиллерию вас спрашивать даже не стану…

Тетка возмутилась:

– К чему эти нюансы? Я вам совершенно про другое говорю! Про старорежимные порядки и засилье золотопогонников!

– Хорошо. А как вы будете останавливать бегущих в панике бойцов?

– Сознательный боец не поддается панике!

Пипец… а пони какают радугой. Мля, теперь я понимаю, почему у Жилина глаз начал дергаться. Это же уму непостижимо! Как? Как вот эти долбоклюи вообще умудрились гражданскую войну выиграть? Восемнадцатый, сука, год во дворе, а у них в мозгах сплошные завихрения. Хотя, с другой стороны, нормальных людей все-таки больше, и эту «военную оппозицию» получается держать в рамках. Но вот сколько они офицерских судеб искалечили за время своего существования? Сдерживая поднимающуюся ярость, спросил:

– А сколько вас всего из столицы приехало?

Баба, почуяв неладное, осторожно ответила:

– Товарищ Каменский направил в батальон морской пехоты только нашу группу. Но к чему этот вопрос?

Фух, аж от сердца отлегло. Значит, больше никто не успеет напакостить. Они там у себя привыкли дискутировать, но есть вещи, в которых дискуссии недопустимы. И армейская дисциплина относится к ним в полной мере. Так что, поднявшись и окинув взглядом посетителей, спокойно предложил:

– Ну что, граждане. Поговорили, а теперь пройдемся.

Роза удивилась:

– Куда?

– Как куда? Через двадцать минут начнется заседание военного трибунала батальона. Будет суд над организованной контрреволюционной группой, которая проникла в расположение нашей части с целью разложения личного состава, лишения боеготовности самого результативного подразделения Красной Армии… – В этот момент один из кожаных рванул клапан кобуры, но получив стеклянной пепельницей в лоб, упал вместе со стулом, а я закончил: – И покушение на его командира.

«Донна Роза», растерянно взглянув на павшего товарища, тут же начала орать. Правда, за револьверы ни она, ни второй «москвич» уже не хватались. А я, передав «проверяющих» охране, выйдя из канцелярии, двинул к Григоращенко, где уже собрались он и несколько краскомов, являющихся по совместительству и составом трибунала.

Народ был в совершеннейших непонятках по поводу сбора. А увидев скрипящего зубами Чура, вообще охренел. Ну, пришлось доводить до мужиков причины такого состояния. Матвей Игнатьевич, услышав мою интерпретацию разговора и общих побуждений приехавших варягов, лишь крякнул:

– От ведь как оно обернулось. Какие зловреды… Хм… А ведь еще месяца четыре назад мы бы их в чем-то поддержали… Сами почти такими же были. Вы, Чур Пеленович, хоть нашу первую встречу вспомните…

Я ухмыльнулся:

– А теперь?

Григоращенко вздохнул:

– Оно и козе понятно – ошибаются товарищи. Смертельно опасно ошибаются. Ведь будь по-ихнему, они и людей положат, и все наши революционные достижения просрут. Надо с ними поговорить, твердо указав на ошибки.