Буденный лишь крякнул и ответил:

– Это понятно… Вы лучше скажите, что же там произошло?

Тут неожиданно вступил барон. Подобрав темп, чтобы не сбивать дыхание от быстрого шага, Евгений буквально поминутно принялся расписывать наш званый поход на ужин. Я молчал, так как было интересно оценить все глазами стороннего наблюдателя. Как оказалось, я вел себя несколько более раскованно, чем это принято в приличном российском обществе. Например, вместо того чтобы культурно отрезать гусиную ножку, вырвал ее с корнем, не прерывая при этом беседы. Потом пристал к бедному подполковнику, с пояснениями тонкостей фотодела. Один раз, уже во время перекура, позволил себе рыгнуть, при этом громко рассмеявшись. В общем, показал себя истинным европейцем, оказавшимся в кругу своих соплеменников.

Барону пришлось даже тихонько извиниться перед генералом, пояснив, что я хоть и дикий испанец, но зато хороший фотограф. Сикевич на это понимающе кивнул, сказав, что в бароне сразу чувствуются поколения родовитых предков, а у наседающего на подполковника идальго в роду явно проскакивали карибские пираты. То есть они меня еще и оборжать успели втихаря. Ну-ну. Ничего, Женя, я тебе еще это припомню…

Закончил Берг как-то неожиданно:

– Ну а потом Чур Пеленович встал из-за стола, подошел к часам, посмотрел на выскакивающую кукушку и, повернувшись обратно, всех убил.

Хмыкающий и подхихикивающий во время его рассказа Буденный поперхнулся:

– Чем? Часами с кукушкой?!

На что получил правдивый ответ:

– Нет. Просто руками. Два удара – два трупа. А генералу шею сломал. Только хрустнуло на всю залу, тот ногами задрыгал и завоняло гадостно… Чур Пеленович его еще так нежно на пол опустил и мне сказал, чтобы я подполковника придерживал.

Пытающийся осознать происходящее Семен уточнил:

– Ага! Так это ты подпола удавил?

– Нет. Чур тех двоих так быстро убил, что они упасть со стульев не успели. Вернее, контрразведчик просто на стол навалился, а начальник штаба вбок оседать стал. Вот и пришлось его ловить…

Было темно и глаз не видно, но ошарашенный взгляд Буденного я почувствовал. А уж восхищенно-недоверчивую интонацию расслышал бы и глухой:

– Ну ты, казачина, моге́шь!

Фыркнув, отшутился:

– Не моге́шь, а мо́гешь! И я тебе про это уже говорил!

Барон же тем временем решил разузнать, с чего я вообще настолько резко и без предупреждения действовать начал. Пришлось пояснять свои мысли, предчувствия и догадки. Пообсуждав нюансы, пришли к выводу, что данное спонтанное решение было наиболее верным. В общем, под беседу часа через два вышли к дороге. Сильно надеясь, что это нужный нам тракт, повернули налево и, чутко вслушиваясь в черную степь, порысили дальше, благо что теперь можно было не идти, а бежать. Ну а во время бега стало совсем не до разговоров.

Зато ничего не мешало размышлять. И размышления были все больше философские, так как я отстраненно прикидывал, сколько же конфликтов возникает из-за неумения правильно формулировать свои мысли? И живой тому пример – гайдамаки. Ведь что они написали в своем воззвании? Мол, если красные банды не прекратят бесчинствовать на железке, то их пособники будут уничтожены. И пипец. Для нас это явилось триггером.

А если бы Сикевич, дебила кусок, не выделывался и написал как есть – что за саботаж и отказ выполнять ремонтно-восстановительные работы отказники будут подвергнуты репрессиям, было бы все по-другому. Генерал не остывал бы сейчас со свернутой шеей и обгаженными штанами, а мы спокойно, как и собирались, ушли из этого района.

Хотя вряд ли он сам составлял текст. Скорее всего, какой-нибудь дивизионный спичрайтер (тут почему-то перед глазами встала усатая физиономия современного мне пресс-секретаря и краткая характеристика его действий – «несет пургу») напыжился, выдав откровенный бред. А начальник, не подумав, его подмахнул. В итоге, как говорит умудренный жизнью Григоращенко – «маемо, шо маемо»…

Вот сколько времени надо обычному человеку, чтобы пройти пятнадцать километров? Ну пусть двадцать? Четыре часа прогулочным шагом. Но ночью по степи, это не днем по дороге, поэтому к старому колодцу мы вышли, когда над горизонтом уже появилась светлая полоса. Опознались без эксцессов. Нас там ожидали десяток всадников, две пулеметные тачанки и фаэтон, в котором разместилась пара расчетов с ручниками. Автотранспорт из-за недостатка горючего я запретил использовать, поэтому в двух противоположных местах за городом на стреме находились эти гужевые мобильные группы. Заранее ведь невозможно было сказать, как и куда мы выйдем.

Ну а сейчас, после радости встречи и быстрых вопросов – «Ну что там? Ну как все прошло?», нам подали заводных лошадей, верховые буденновцы рванули обеспечивать дозор, а мы экономной рысью покатили на соединение со своими.

Пару раз приходилось уходить с дороги в степь, так как один раз дозорные заметили броневик с сопровождением, а во второй достаточно большую (около тридцати сабель) конную группу. Так что мои предположения о том, что при нашем поиске гайдамаки будут носом землю рыть, вполне подтвердились. Вон – солнце считай только взошло, а они уже рыщут. Но мобильная группа так и осталась незамеченной, и часам к семи мы благополучно подъехали к месту базирования. При этом часовые в ближних секретах, вместо уставного: «Стой, кто идет?» принялись орать: «Братва, командир вернулся!», чем переполошили весь батальон. Поэтому уже буквально минут через пять нас сопровождала целая толпа. Потом налетел комиссар, сдернул меня с лошади, как джигит невесту, и под радостные вопли взбодренных морпехов принялся обнимать (хорошо еще не целовать). Хотя и такие попытки были. Не обошел он вниманием и Буденного с Бергом. Благо те хоть сами спешиться успели. Я же, отойдя от объятий, коротко свистнул, призывая к тишине, и громко сказал:

– Товарищи, через час соберем митинг, на котором будут доложены итоги операции. Но предварительно хочу сказать: все получилось. – И, поднимая правый кулак вверх, проорал батальонный девиз: – Никто, кроме нас!

Окружающие взревели, напугав птиц, а я подумал: «Хорошо, что у нас дальние посты есть, которые мониторят обстановку за несколько километров от лагеря. А то, блин, эти крики на полстепи слышны…»

Ну а потом мы рассказывали подробности комсоставу. Вначале по очереди, а потом и дополняя друг друга. А так как набежали еще и все стажеры (как командирские, так и комиссарские), то все стало напоминать какой-то тимбилдинг на пленэре. Еще через какое-то время личный состав, глядя на эту толпу, стал подтягиваться ближе и ближе. Вскоре даже раздались крики:

– Громче говорите! Не слышно ничего!

В конце концов я прекратил это безобразие, кивнув Лапину:

– Ну что, комиссар – давай! Доноси до масс все, что мы тут говорили.

Тот попытался увильнуть:

– Может, сам? От первого лица все и расскажешь! Вон как бойцы подробностей хотят! Ну! – И, склонившись к уху тихо, добавил: – Надо, Чур. Надо. Понимаю, что вы устали как собаки, но такой момент упускать нельзя!

Почесав затылок и принимая его правоту, кивнул Семену с Евгением:

– За мной!

После чего полез в кузов стоящего рядом грузовика. В самом деле, я же не Ленин, чтобы с броневика речи толкать. Да и втроем на нем стоять неудобно. А грузовик вполне себе трибуна. И понеслось…

Выход батальона было решено отложить на пару дней. Предполагая, что после уничтожения командования группировки вражеских патрулей и дозоров будет просто немерено, решили не нарываться. Зачем? Внезапные стычки – это незапланированные потери. Так что пусть гайдамаки слегка угомонятся.

Следующий день прошел совершенно спокойно. Только разведка докладывала о том, что количество противника за пределами города начало резко снижаться. Я лишь плечами удивленно пожал, думая, насколько быстротечна жизнь. Еще вчера ты генерал и любимец публики, а уже послезавтра на тебя свои же забили и даже местью не особо горят…