– Как только мы приедем домой, я позвоню тебе в офис! – закричала она.

Пошатываясь, она пересекла лужайку в шпильках без задника.

– Пора им узнать, какая ты тварь. Ты – ничтожество! Гнида! Мерзость! Меня от тебя тошнит!

Джини с облегчением укрылась в машине. Когда они отъезжали, она в последний раз обернулась и увидела Кевина, стоящего в дверях. С виду он был гораздо спокойнее, чем она ожидала.

Дженнифер Коу неуклонно продвигалась по дороге на юг. Собственная абсолютная трезвость и тяжесть Фреда в ее гравитационном поле оставили ей в Спокане двух близких людей: мать и сестру Соню. Но теперь она могла зайти в бар, заказать выпивку и погрузиться в атмосферу приятельского общения. И не только с мужчинами – женщинам она тоже нравилась. Ей еще не исполнилось сорока, она сохранила стройную фигуру и черты лица профессиональной модели. Ее вечер чаще всего заканчивался в окружении поклонников, и к кому-нибудь она отправлялась домой веселиться до рассвета. Никогда у нее не было столько друзей.

В тот вечер, уезжая из Спокана в Лас-Вегас, она направила серебристо-серый «Гран-при» прямиком к Каскадным горам, лежащим в двухстах милях к западу. Что-то подсказывало ей: она не обезопасит себя от Фреда, пока не воздвигнет между ними твердую каменную стену. Она ехала по федеральной автомагистрали 90 через поля зреющей пшеницы, спустилась в долину реки Колумбия, затем поднялась на перевал Сноквалми и начала долгий спуск к Пьюджет-Саунд и Тихому океану. В Сиэтле она повернула на юг – в ту часть мира, которая несколько лет назад ей так нравилась. Она немного расслабилась: она отдалялась от Фреда и его безумных выходок.

Но она все равно каждый день звонила ему за свой счет – как угодливая служащая.

Он страстно говорил:

– Пупсик, возвращайся домой. Возвращайся! Все наладится. Сладкая Пташка, я о тебе позабочусь!

– Да, – говорила она. – Да! Я возвращаюсь домой.

После чего садилась в машину и продолжала ехать на юг.

Однажды ночью в Лас-Вегасе она подняла глаза и увидела склонившегося над ней мужчину в белом. Вспомнить она могла только то, что пила, а какая-то разъяренная женщина пыталась ее отравить – что-то вроде того. Ей сказали, что она находится в реанимации. Она потребовала телефон, чтобы позвонить мужу, и, когда ей не открыли дверь, устроила драку.

Вызванный врачами, Коу приехал на белом «Торонадо» и выписал ее из больницы. Он сказал, что прежде чем они смогут на двух машинах вернуться в Спокан, им нужно собрать деньги на дорогу.

– Иди и проси, – наставлял ее Фред. – Женщине нетрудно. Просто улыбнись и скажи: «Не могли бы вы мне помочь?»

Она ненавидела эту идею, но он настоял. С последними долларами она пошла в бар, выпила и вышла на улицу. Принимая монеты и улыбки вперемешку с ухмылками и предложениями, она поняла: стоило ей подумать, что достигла в жизни дна, как ее ждет падение еще ниже. И зачинщиком всегда был Фред – он учил ее лгать, воровать, а теперь и попрошайничать. Удивительно, что он ни разу не предложил ей выйти на панель. И это мужчина, обещавший по телефону, что с ним она всегда будет в безопасности.

Размышляя по дороге обратно в Спокан, она вспомнила старые обиды и страхи. Снова увидела в своем бывшем муже мошенника, навязывающего свою чепуху всем подряд, включая собственную семью. Она почувствовала себя беглянкой, возвращаемой в психиатрическую больницу, куда ее несправедливо поместили. Она решила от него оторваться и снова уехать. Но как бы она ни подхлестывала «Гран-при», «Торонадо» Фреда висел у нее на хвосте. В Ритцвилле, в шестидесяти милях к западу от Спокана, она на скорости сто миль в час съехала с федеральной автомагистрали и рванула вперед. В Спокан она въехала по проселочным дорогам.

Он нашел ее позже и вернул в их маленький желтый дом. Он не упрекал ее и не кричал – это было не в его стиле. Позже она поняла: ему было проще продолжать свое мошенничество.

Это могло бы сработать, если бы не украденная колли. Красавица Кэти прожила у них всего несколько месяцев, но Дженнифер успела ее полюбить. Как и своих сыновей-близнецов, живших теперь с отцом и ходивших в среднюю школу в Спокан-Вэлли.

– Где Кэти? – спросила она, войдя в дом.

– Ее забрала моя мать, – объяснил Фред.

– Твоя мать? Почему?

Фред не ответил.

– Я знаю почему, – еле сдерживая слезы, сказала Дженнифер. – Потому что она – Господь Всемогущий, вот почему!

Она плакала, пока не уснула. Утром она поняла: в этом доме у нее ничего нет – даже собаки. Здесь не жил муж. Мужа у нее никогда не было – был только имидж. Под костюмом-тройкой скрывался плачущий младенец, напуганный собственной матерью. Это осознание пронзило ее еще сильнее в тот день, когда они поехали в центр купить ей джинсы. Они проехали несколько кварталов, когда он сказал:

– Пригнись. Быстро! Пригнись!

– Что?..

– Мать и Гордо. Они прямо за нами.

Она сползла на свое красное кожаное сиденье, злясь на себя за то, что подчинилась. Неужели ей всю жизнь придется прятаться от Рут Коу?

– «Кадиллак» все еще позади, – через несколько минут сказал Фред. – Они, должно быть, следили за домом.

После нескольких резких поворотов «Торонадо» наконец замедлился.

– На волосок от гибели, – сказал он, будто только что ускользнул от эскадрона смерти.

Через несколько дней после возвращения Дженнифер в Спокан возобновились старые ссоры. Порой они переходили в драки, и начинала чаще всего именно она. Она остро реагировала на его неразумность и непредсказуемость. Малейшее его слово выводило ее из себя, ночами ей снилось, как она его бьет, а проснувшись, она пыталась воплотить это в реальность.

Вскоре он вернулся к прежним привычкам: исчезал без объяснений, лгал, не работал, не платил по счетам. Несколько раз приносил дорогую еду, которую, она знала, не мог себе позволить. Скорее всего, снова воровал. Она в любой день ожидала, что, подняв трубку, услышит: его арестовали.

Она стала чаще пропадать в барах. Опять начались Лас-Вегас и Санта-Моника. То, чего она не получала от Коу – внимание, заботу, уважение, – она находила у других. Иногда, встретив желанного мужчину, она возвращалась домой только утром. Пусть Фред узнает, каково это. Он разрушил ей жизнь, искалечил разум, как артрит – пальцы ее сестры. И теперь ей было все равно.

С неделю после яростной стычки из-за данных взаймы трехсот долларов Кевин названивал Джини Перхэм чуть ли не ежедневно – сетовал и проходился на ее счет.

– Джини, – говорил он, – ты меня безмерно огорчила! Разве ты не понимаешь, что Гордон служил мне постоянным источником денег? А теперь он мне его перекрыл! Из-за тебя! Какая глупость – вот так заявиться к моей матери. Джини, где были твои мозги? Они у тебя есть? Какая ты тупая сука!

Обычно он доводил ее до слез. От звонка к звонку – ни намека на снисхождение, ни следа мужчины, признававшегося ей в любви. Он звонил, чтобы причинить боль, и добивался своего.

Наконец Джини сказала ему от нее отстать. Он закричал в трубку, что она сама виновата и что они расстаются. Когда он через час перезвонил, она повесила трубку.

Нежданно ее союзницей выступила Рут Коу.

– Не позволяй Сыну тебя расстраивать, – то вспоминая, то забывая свой южный акцент, посоветовала Рут. – Дорогая, он не стоит того, чтобы о нем беспокоиться. Мы с Гордоном усвоили это давным-давно.

Она назвала сына лжецом и бездельником и рассказала, как годом ранее он потребовал подачку на Рождество. Когда она ему отказала, он вышел из себя и толкнул ее так, что она чуть не упала.