Сьюзен рассказала, что сбежала из дома, хотя «отец сказал, что если она сбежит, то может больше не возвращаться». Сьюзен надеялась, что возвращаться ей и не придется. В отличие от более постоянных подружек, Тони и Сьюзен занялись сексом в первую же ночь, а потом девушка сказала подруге: «Надеюсь, теперь Тони меня полюбит».

Утром Тони ушел на работу, а Сьюзен обшарила его квартиру. Она заглянула во все ящики и шкафы, выискивая следы другой подружки. Но нашла она лишь револьвер, купленный Тони у Кори Деверо. Она аккуратно положила его назад. Она не могла понять, зачем Тони револьвер.

В конце лета Тони вернулся в город, и тетя попросила его отвезти мусор из мотеля на свалку. Я постоянно была настороже. Завидев Тони, я перебежала улицу и спросила, можно ли мне поехать с ним. Луиза заснула, и я была одна. Вскоре мы уже катили через город. В дороге Тони потянулся через мои колени к зажигалке. Он зажег сигарету, улыбнулся и вручил ее мне. Я три года уговаривала, и вот теперь он сказал, что мне уже почти десять лет, и можно учиться курить. Я взяла у него сигарету, сделала глубокую затяжку, как мама, и страшно закашлялась. Меня чуть не вырвало. Тони похлопал меня по спине и засмеялся. Он забрал у меня сигарету и сунул в рот. Потом он посмотрел на меня, поймал мой взгляд на своих губах и улыбнулся.

– Я не показывал тебе самое старое надгробие на кладбище Пайн-Гроув?

– Нет! А какого года?

– Оно такое старое, что на нем даже дату не прочесть. Не меньше ста – ста пятидесяти лет. Поехали посмотрим. Мама тебя не ждет?

– Нет! – Я была безумно счастлива.

Но на кладбище не оказалось ничего интересного. Как Тони и говорил, камень был очень старым, и слова, когда-то выбитые на нем, стерлись от времени.

– Это все ветер и дождь, – сказал Тони, стоя рядом со мной. – Здорово, правда?

– Откуда ты знаешь, что это самый старый камень?

– Я приходил сюда еще ребенком, когда был твоего возраста, – ответил Тони, поглаживая камень кончиками пальцев. – Я даже спал здесь…

– Правда?! И тебе не было страшно? – спросила я, глядя на могильные холмики. Мне вспомнился мертвый Джо Роуз из дедовского похоронного бюро. – Тебе не страшно было спать рядом со всеми этими мертвецами?

Тони откинул голову, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Ничуть. Мне нравится. – Он посмотрел на меня. – Может быть, к такому всего лишь нужно привыкнуть.

На обратном пути Тони болтал без умолку. Он рассказывал мне истории, которыми я не должна была ни с кем делиться. О том, что он скоро поедет в Калифорнию, что однажды он ехал тридцать шесть часов без остановки, а потом вернулся обратно – и все благодаря особым витаминам. Он говорил и говорил, разговаривал скорее сам с собой, чем со мной. Он перескакивал с темы на тему и одновременно грыз ногти и жвачку. Он говорил про гнусного отчима, про распущенную Авис, которая не может быть хорошей матерью и никогда не моется. Он говорил про своих детей, вечно больных и грязных. Он говорил про идиота-начальника, которая не понимает, что иногда он всю ночь не спит из-за детей, а потом опаздывает на работу. Тони так погрузился в свои истории, что вытащил расческу, но причесываться не стал, а начал водить ей по руке с такой силой, что на коже остались глубокие царапины. Мне показалось, что у него экзема, как и у меня.

– Тони, у тебя зудит рука? – спросила я.

Он недоуменно посмотрел на руку. На красных царапинах выступили капельки крови. Тони быстро спрятал расческу в карман, провел ладонью по руке, смахивая кровь.

– Вот черт! – выругался он. – Кровь меня с ума сводит. Похоже, меня искусали комары…

Он плюнул на палец и быстро вытер кровь с руки.

В День труда Тони должен был работать, поэтому Сьюзен Перри вышла из квартиры в Дедэме и отправилась на автобусе в Провинстаун в одиночку. Тони она оставила записку, что вернется в понедельник с вещами. Сьюзен ушла из дома в июле и с того времени не разговаривала с отцом. Встречаться с ним в Провинстауне ей не хотелось, и она попросила подружек сходить к ней домой и собрать ее нехитрый скарб.

В те выходные Сьюзен спала на пляже под дождем, употребляла наркотики и слонялась по городу в поисках Тони, но не нашла его. Тони флиртовал с симпатичной Кристиной Галлант из Фолл-Ривер. Они начали с ЛСД и барбитуратов, потом добавили «торазина» и чуть не перегнули палку. Они принялись признаваться в любви друг к другу, а потом Тони пошел еще дальше, заявив всем вокруг, что они собираются пожениться. Праздники закончились неожиданно – в Провинстаун приехала мать Кристины и забрала дочь назад, в Фолл-Ривер. На следующий день Кристина должна была ехать в Нью-Йорк.

Сьюзен не нашла Тони в Провинстауне и во вторник, 3 сентября, вернулась в Дедэм. На следующий день подружки привезли ей армейский вещмешок с одеждой. Вместе они отправились в Бостон, где раздобыли наркотики и вернулись в квартиру Тони. Подружкам нужно было возвращаться в Провинстаун – следующий день был учебным. Поэтому они собрались и довольно рано уехали. Подружки уезжали, а Тони и Сьюзен стояли на крылечке и махали им на прощание. Сьюзен обняла Тони за шею и поцеловала его[170]. Больше ее никто не видел.

Через два дня Тони уехал из Дедэма и направился в Провинстаун. Он «гнал как сумасшедший»[171] на север по трассе 6. Его остановил полицейский Эдгар Томас Ганнери – глушитель на машине Тони практически не работал. Тони вышел из машины и направился к полицейскому. Ганнери это показалось странным – водитель явно не хотел, чтобы полиция заглядывала в машину.

– Добрый вечер, офицер, – с ослепительной улыбкой Тони протянул Ганнери руку.

Чутье подсказывало полицейскому, что парень что-то скрывает, но у него не было ни ордера, ни повода для обыска машины, поэтому он просто посоветовал Тони заняться глушителем и отпустил.

– Этот парень настоящий симпатяга, – думал Ганнери, возвращаясь к своей машине.

Тони вернулся в Провинстаун, позаимствовал у родителей одного из приятелей машину с нормальным глушителем и кое-какие инструменты, включая лопату. Когда он вернул машину, в ней было полно песка, а инструменты и лопата отсутствовали. Тони так никогда и не объяснил, что произошло.

Через несколько дней после Дня труда мама и Джоан решили отметить окончание летнего сезона в Хайаннисе. Они планировали пройтись по магазинам, потом устроить себе обед с жареными моллюсками и капустным салатом в прибрежном ресторане, а потом посидеть с мартини, любуясь океаном. Мы с Луизой сидели на краю ее кровати и наблюдали, как она выбирает наряд, отбрасывая один за другим. У мамы было на удивление хорошее настроение – мы с Луизой затаили дыхание, чтобы не спугнуть редкую удачу. Перебрав весь шкаф, мама выбрала идеальный костюм: красная юбка-карандаш, белая хлопковая блуза с воротничком Питера Пэна, клетчатый шарф на шее и широкий белый кожаный ремень. В уши она вдела крупные красные пластиковые серьги и покрутилась перед зеркалом, стоявшим на туалетном столике, чтобы убедиться, что выглядит идеально. Потом она села перед зеркалом и навела свои фирменные синие тени, густо подвела глаза, накрасила ресницы и нарумянилась. Потом она взяла контурный карандаш и принялась аккуратно обводить губы.

– Девочки, я уже об этом говорила, но напомню еще раз, – сказала мама, любуясь собственными губами. – Помните, что самое важное в макияже?

Не дожидаясь ответа, она продолжала, заполняя обведенный контур розовой помадой:

– Губная. Помада. И точка. – С этими словами мама начала обминать губы. – Потому что это не только помада… – Мама нанесла точки помады на щеки и принялась растушевывать их кончиками пальцев, – но также и румяна.