Я и не стал.

— Едете в Ленинград?

— Домой еду. То есть не домой. Я живу в Москве. — Он затянулся. — Но в Ленинград еду домой. Это сложно объяснить. Я там родился, к родственникам еду.

Мы помолчали. За окном пошли последние пригородные огни и началась темнота с редкими фонарями переездов.

— А вы, простите, по какому делу?

— По журналистскому. Смотрю страну. Сегодня был в «Правде», а вечером в Большом.

— В Большом? — Он оживился. — Что давали?

— «Ромео и Джульетту».

Он опустил папиросу, сильно изменился в лице.

— Что-то не так?

— Нет, нет, гениальный балет, потрясающая партитура. Просто…

Шостакович замялся.

— Вы знаете, кто написал музыку?

— Прокофьев. Он же недавно, кажется, умер?

Композитор кивнул, тяжело вздохнул:

— Все слушают его гениальную музыку. Аплодируют. А человека, который её написал, месяц назад похоронили без цветов. Невозможно было достать.

Он молчал долго.

Потом сказал совсем другим голосом — тише и без всякой отрывистости:

— Девять венков.

— Что?

— На похоронах Сергея Сергеевича было девять венков. Девять. Я считал. — Он смотрел в чёрное окно. — И тридцать человек. Из Союза композиторов не пришёл почти никто, потому что все были заняты. Понимаете? Заняты.

Похороны Сталина?

— Понимаю.

— И некролог. — Он поправил очки. — Некролог вышел на шестнадцатой странице. То есть он вышел, конечно, вышел, никто не запрещал. Просто на шестнадцатой!

Он затушил папиросу о пепельницу под окном и тут же достал следующую.

— В Америке про это знают?

— Про смерть знают. Про девять венков — вряд ли.

— И не надо, — быстро сказал он. — Не надо, не пишите. Это я вам просто так. По-человечески.

— Не буду.

Он закурил и заговорил снова, уже опять быстро, будто заметая предыдущие полминуты. Переключился.

— А вы футбол любите?

Я моргнул.

— Умеренно.

— А я очень. Очень! — Он оживился так, что стало неловко. — Я, между прочим, дипломированный судья. Курсы окончил, удостоверение имею. Правда, ни разу не судил, но удостоверение имею.

— И за кого болеете?

— «Зенит», — сказал он с вызовом. — Ленинградский «Зенит».

— А как они?

Шостакович махнул рукой.

— Плохо. Ужасно. Даже позорно. Сезон только начинается, а я уже расстроен. — Он вздохнул. — Но я болею. Знаете, есть вещи, в которых можно кричать что думаешь, и ничего тебе за это не будет. Их немного.

Он произнёс это буднично, глядя на свою папиросу, и я не стал ничего отвечать.

За спиной у меня отъехала дверь.

— Кристофер, я готова… ой.

Вера вышла в коридор в коротком халатике поверх ночной сорочки, увидела, что я не один, и попыталась запахнуться плотнее.

Шостакович тут же ссутулился, кивнул нам обоим сразу и заторопился.

— Простите. Простите, пожалуйста. Не буду мешать. Доброй ночи.

И скрылся в своём купе, а дверь за ним стукнула.

Вера смотрела ему вслед. Лицо у неё было такое, будто она увидела привидение.

— Кристофер, — прошептала она. — Ты знаешь, кто это?

— Знаю.

— Откуда⁈

Я взял её под локоть и повёл в купе.

— Он сам представился.

Глава 30

В купе Вера не только себе уже застелила постель — аккуратно, углами внутрь, но и мне тоже. Села на своём диване, подтянув колени под халат.

Я закрыл дверь. Щёлкнул замок.

— Это правда Шостакович? — спросила Вера.

— Правда.

— Господи. — Она прижала ладонь к щеке. — Я его в консерватории видела в сорок восьмом, издали. У нас потом на курсе объясняли, почему его музыка формалистическая, а я сидела и думала, что ничего не понимаю.

— И как, поняла потом?

— Нет.

Поезд качнуло на стрелке. Лампа под абажуром мигнула и загорелась ровно. И тут в дверь постучали.

Это была проводница и она принесла чай — два стакана в подстаканниках, сахар кусками на блюдце, сушек горкой. Посмотрела на два аккуратно застеленных дивана, ничего не сказала и вышла.

Вера дождалась, пока мы останемся вдвоем, сказала:

— Она напишет

— Кто?

— Проводница. В этом поезде проводницы пишут. Обязательно. — Она размешала сахар.

— И что напишет?

— Что сопровождающая ехала с объектом в одном купе. Потом еще и простыни на предмет пятен осмотрит.

Я сел напротив, взял свой стакан. Чай был крепкий и обжигающий.

— Вера. Хочешь, я сейчас пойду и попрошусь в другое?

Она подняла глаза.

— И что это изменит?

— Ничего, — согласился я. — Но ты сможешь написать, что настояла. Проявила партийную принципиальность и высокие моральные качества советской женщины. Не поддалась напору капиталиста-миллионера.

Она посмотрела на меня долго, потом отвернулась к тёмному окну.

— Не надо, — сказала она. — Сиди.

Разговорились мы через полчаса, когда чай кончился, а поезд вышел на прямую и пошёл ровно, без поворотов.

Вера спросила про Калифорнию, я ответил, что могу рассказывать только сидя рядом, тихо и на ушко. Сработало. Мне дали разрешение пересесть. Ушко сразу покраснело. Начал я — про Лос-Анджелес, про то, как меня отчислили из универа, как я работал курьером, про океан, про Ларри, про то, как покупал первую машину. Наврал ровно там, где надо, и не наврал там, где не надо.

Она слушала, подперев щёку.

Потом спросила, был ли я женат.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

Я подумал, как ответить, и решил ответить честно, потому что она бы почувствовала.

— Потому что у меня всё время дела. И потому что я сволочь, а сволочи женятся поздно.

Вера засмеялась.

— А ты? — спросил я.

И она перестала смеяться.

Долго крутила пустой подстаканник в пальцах. Потом поставила его на столик, отодвинула и сказала:

— Я была замужем.

Я молчал.

— Полтора года. — Она смотрела не на меня. — Его звали Аркадий. Аркадий Мыскин, я его фамилию и ношу до сих пор, свою девичью не вернула, было некогда, а потом стало всё равно.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. В том-то и дело.

Она подтянула колени выше. Я положил на них руку, Вера покраснела. Шампанское, что мы пили в театре еще давало о себе знать, я думал смогу ли заскочить в этот «уходящий поезд»…

— Мы познакомились в институте, на четвёртом курсе. Он был с германского отделения, старше на два года, высокий, красивый, всё знал. Играл на аккордеоне. Мы поженились через полгода, я была влюблена так, что не спала сутками.

— И?

— И его распределили. Куда-то — я до сих пор точно не знаю куда, что-то по линии… короче, я не могу об этом рассказывать. Да он и не рассказывал, а спрашивать было нельзя. Сначала уехал на месяц. Потом на три.

Она опустила коленки, я чутка продвинулся под ночнушкой.

— А когда возвращался, был чужой. Не злой, не пьяный, не грубый — просто чужой. Как будто вместо него приезжал очень вежливый человек, который знает, где у нас чашки и куда класть грязное белье.

— И вы разошлись.

— Мы даже не ссорились. — Она пожала плечом. — Он однажды приехал, сел за стол и сказал: Верочка, давай не будем врать друг другу. Я согласилась. Через месяц подали заявление.

— Давно?

— Три года

Я присвистнул про себя. Три года — это много.

— И с тех пор?

Вера посмотрела на меня и слегка улыбнулась. Невесело.

— А с тех пор, Кристофер, у меня работа.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Она откинулась к стенке, попыталась убрать мою руку, но не смогла. Смирилась — Ты не понимаешь, что это за работа. Я сопровождаю иностранцев. Ты знаешь, что это значит для замужества? Это значит, что за меня никто не пойдёт. Ни один человек с приличной анкетой не женится на женщине, которая ездит по стране с американцами и пишет об этом отчёты. Ему просто объяснят, что не надо.

— А неприличный?

— А неприличный мне не нужен. — Она усмехнулась. — Вот и вся арифметика, как ты вчера сказал.