Она молчала минуты полторы.

Потом сказала, что я, наверное, всё-таки редактор, а не зритель, и что нормальные люди в театре плачут, а не ищут, кто виноват в срыве сроков доставки корреспонденции.

На этом наша дискуссия закончилась, мы приехали.

* * *

Дом был обычный, пятиэтажный, с аркой во двор и с бельевыми верёвками между тополями. Вера, явно стесняясь меня, попросила подождать в машине и убежала за вещами, бросив на бегу, что это на пять минут.

Пять минут превратились в двадцать, что меня не удивило. Уже и все жители успели подойти к ЗИСу, посмотреть на машину. Пару раз пришлось даже отгонять пацанву, которая все хотела что-нибудь отвернуть от решетки капота.

Закончив воевать, я откинул сиденье, включил приёмник и стал крутить ручку.

Ловилось немного. Что-то симфоническое, потом бодрый мужской голос про надои в Рязанской области, потом опять симфоническое. Наконец я поймал последние известия и уже собирался крутить дальше, когда диктор произнёс фразу, от которой я напрягся.

Сообщение ТАСС. О предстоящей встрече руководителей Советского Союза и Китайской Народной Республики. Товарищ Мао Цзэдун 10-го апреля прибудет для переговоров с Председателем Совета Министров товарищем Маленковым.

И место.

Иркутск.

Я выключил приёмник и посидел в темноте.

Час назад посол Соединённых Штатов в верхнем фойе Большого театра сообщил мне это как закрытую информацию, полученную во второй половине дня по своим каналам. А теперь то же самое читают по радио на всю страну между надоями и симфонией.

Значит, решение принято окончательно и его уже не отыграть.

Работает Лаврентий Павлович. Быстро работает.

Вера выскочила из подъезда с маленьким фибровым чемоданчиком и в другом пальто.

— Извини! Не могла найти…

— Садись. Вопросик есть.

— Какой?

— Услышал по радио, что Мао едет в Иркутск. Почему туда?

Она устроила чемодан в ногах, ответила:

— А, слышала, что он самолетов боится. Аэрофобия. — Она захлопнула дверь. — Он и в сорок девятом сюда поездом ехал, десять суток, через всю Сибирь. И в пятидесятом обратно поездом. Летать отказывается наотрез, говорит — не полечу, и всё.

— И поэтому гора идёт к Магомету.

— Кто?

— Неважно. То есть Маленков полетит в Иркутск, потому что Мао не полетит в Москву?

— Наверное на полпути договорились, чтобы всем было удобно, — рассудительно сказала Вера. — Мао три дня поездом, наши четыре часа самолётом. Так всем удобнее.

Я тронулся и подумал, что удобнее всего в этой истории будет тому, кто останется в Москве.

Пока председатель Совета Министров четыре дня катается по Сибири и жмёт руку китайскому руководителю, в столице никого нет. То есть кто-то есть. И этот кто-то будет очень занят.

* * *

Машину я оставил у «Националя», сдал ключи и попросил консьержа на стойке вызвать такси. Оно прибыло почти мгновенно. Я еще раз подумал, как замечательно, что советский сервис, точнее отсутствие оного, меня вообще не касается. Будь я обычным постояльцем, сколько бы ехало такси? Да и вообще появилось бы оно у входа?

До Ленинградского доехали за пятнадцать минут по пустым улицам. Вокзал в половине двенадцатого ночи не спал: свет под сводами, носильщики с тележками, стояла очередь у бака с кипятком, женщины с корзинами, военные, дети, спящие на узлах.

А у первой платформы стоял он.

«Красная стрела» оказалась синей.

Я даже приостановился. Состав был выкрашен в глубокий синий, с тонкой красной полосой по борту и золотыми буквами на табличке. Вагоны длинные, чистые, окна светятся тёплым. У каждого стоит проводница в форме и белых перчатках.

— Почему синий? — спросил я, подхватывая чемоданчик девушки.

— А какой?

— Она же «Красная стрела».

— Так стрела красная, — сказала Вера. — А вагоны синие. Это же не одно и то же.

Против этого возразить было нечего.

Проводница второго вагона проверила билеты, посмотрела на нас, потом ещё раз в билеты.

— Второе купе. Проходите

Мы зашли, повертели головами. Ковры, красивые светильники… СВ оказался лучше, чем я ожидал.

Не купе, а маленькая гостиная: два дивана, обитые бордовым плюшем, между ними столик под белой скатертью с настольной лампой под абажуром. Полированное дерево на стенах, зеркало, латунные крючки, ковёр на полу. В углу графин с водой и два стакана в подстаканниках. Занавески на окне — с кистями.

Вера вошла следом, поставила чемодан и застыла.

Потом медленно повернулась ко мне.

— Кристофер.

— М?

— У нас купе. Одно.

— Я вижу.

— Одно на двоих!

— Вера, это спальный вагон. Тут все купе на двоих.

Она посмотрела на билеты, потом на меня, и на скулах у неё проступило то самое.

— Это ошибка. Я пойду к проводнице.

— И что скажешь?

— Скажу, что произошла ошибка!

— И она спросит: какая? — Я сел на диван и с удовольствием на него откинулся. — Вас двое? Двое. Купе двухместное? Двухместное. Товарищ переводчица, вы сопровождающая? Сопровождающая. Так сопровождайте.

Вера открыла рот.

— И потом, — добавил я, — тебе же будет удобнее писать отчёт. Объект всю ночь находился в поле зрения, ни на минуту не отлучался. Полный контроль.

Она фыркнула.

— Перестань!

— А что? Я бы на месте твоего начальства такое только приветствовал. Экономия средств и повышение качества наблюдения.

— Кристофер!

— Могу расписаться в журнале регистрации путешествующих иностранцев. Заверить все.

И тут она засмеялась. По-настоящему, в голос, зажимая рот ладонью, и смеялась секунд десять.

— Ты невыносим, — сказала она, вытирая глаза. — Ты просто невыносим.

— Мне это говорят с десяти лет.

— И правильно говорят. — Она подняла чемодан на диван и щёлкнула замками. — Выйди, пожалуйста. Мне надо переодеться.

— Я могу отвернуться.

— Кристофер!

— Все, выхожу.

В коридоре было тихо и пахло углём из титана.

Я встал у окна. По платформе бежал опаздывающий, за ним носильщик с двумя чемоданами. Проводница смотрела на часы. Где-то в голове состава ударил колокол и звук пошёл вдоль вагонов.

Потом коротко свистнуло, дёрнуло, и перрон поплыл назад.

Без пяти двенадцать, все тютелька в тютельку, секунда в секунду.

Свет фонарей потянулся мимо, вокзальные своды кончились, пошли пути, стрелки, красные и зелёные огни, тёмные составы на соседних путях. Вагон качнуло на выходной стрелке. Колёса набирали ритм.

Дверь соседнего купе отъехала, и в коридор вышел человек.

Невысокий, худой, лет за сорок, в мешковатом костюме, который на нём висел, как на пугале. Круглые очки в тонкой оправе, волосы зачёсаны назад, но одна прядь падает на лоб. Он держал в руке пачку папирос и коробок и, кажется, не сразу решил, куда идти.

Встал у окна через одно от меня. Закурил.

Я посмотрел на него ещё раз.

Что-то знакомое, но не могу понять, что.

Мужчина поймал мой взгляд и тут же отвернулся к окну, ссутулившись.

— Хороший поезд, — сказал я по-английски.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня, поправил очки указательным пальцем — быстрым, дёрганым движением, которое повторил тут же ещё раз.

— Да, — ответил он по-английски. — Да-да. Очень хороший поезд. Вэри.

Пауза.

— Вы иностранец, — сказал он. — Англичанин?

— Американец. Кристофер Миллер. Издатель.

Я подошел ближе, мужчина подал мне руку. Она узкая, холодная.

— Шостакович, — сказал он. — Дмитрий Дмитриевич.

И сразу, не давая мне ответить, добавил:

— Композитор.

Ого! Какая встреча…

— Я говорю по-русски.

— Отлично! Потому, что мой английский весьма плох.

Дальше он говорил быстро, отрывисто, повторяясь, и всё время смотрел не на меня, а в окно или на свою папиросу.

Спросил, откуда я. Я сказал: Калифорния. Он сказал: Калифорния, да, да, я был в Америке, в сорок девятом, в Нью-Йорке, был, — и замолчал так резко, что стало ясно: про сорок девятый год говорить не надо.