— Значит, так. Теперь он бьёт коммунистов.
— Кого?
— Вас.
Она подняла голову.
— Меня?
— Тебя лично пока нет. Пока обобщённо.
Сюжет, если верить первым страницам, был такой.
Капитан Америка тайно высаживается в Сибири. Зимой. В своём трико, потому что переодеваться герою нельзя — читатель не узнает.
— Он же замёрзнет!
— Оля, этот вопрос авторы не рассматривали.
Мы вошли в лифт, я нажал кнопку, кабина дёрнулась и поползла вверх. И дальше читали уже там, под гудение мотора.
В Сибири, объяснил я, советский генерал по фамилии Чехов строит гигантский бомбовый реактор для создания супероружия против Соединённых Штатов.
— Чехов?
— Ага.
— А что такое бомбовый реактор?
— Без понятия. Но американские подростки, что все это читают, такие вопросы не задают.
— Давай дальше! — в Ольге проснулась журналистка — Мне уже интересно
— Капитан проникает на базу через — тут я процитировал дословно, потому что пересказать это своими словами невозможно, — подземное окно!
Ольга переспросила. Я повторил и показал картинку.
На картинке действительно было окно. В земле.
Она молча смотрела на него, пока лифт не распахнул двери.
Дочитывали комикс мы уже в номере:
— Генерала на базе нет, куда-то отлучился. Реактор охраняет рота сибирских полковников.
— Кого?
— Полковников. Целая рота.
— Рота полковников?
— Сибирских, — уточнил я. — Сосредоточься! Это важно.
— Но кем тогда они командуют?
— Судя по картинке, друг другом.
Я помог Оле с плащом, усадил за стол, рядом с собой. Перелистнул комикс.
— Короче, капитан их всех побеждает — на развороте полковники разлетаются веером, у одного с головы слетает папаха, — а дальше начинается лучшее. Он не взрывает реактор!
— А что?
— Переделывает. В водочный.
— Ты шутишь! Не может быть такого… Дай мне номер.
Шевеля губами прочитала реплику капитана Америка.
— Из секретной советской базы — продолжал потешаться я — Начинает бить фонтан водки. Прямо в сибирское небо. Кстати, посмотри! Нарисовано, между прочим, старательно: брызги, блики, всё как надо… Скажу выписать премию художнику.
— Он, наверное, с ума сошел, когда знакомился со сценарием
— Обычно там автор он же художник. Экономия!
— Смотри! Водку пьют не только коммунисты, но и медведи!
— Капитан же в Сибири. Понимать надо….
Ольга опять не поверила глазам. Перечитала.
— После чего — подошел я к финалу — вся Сибирь затевает массовую драку. Все со всеми: солдаты с полковниками, полковники с медведями, медведи между собой. А Капитан Америка под шумок улетает домой.
— Он умеет летать⁈
— Оля! Это последнее, что меня в этой истории смущает.
Ольга пролистнула обратно к водочному фонтану.
А потом начала смеяться.
Сначала тихо. Потом всерьёз. Потом уже согнувшись, держась одной рукой за спинку стула. Ожила… Вот что делает простой американский комикс с советскими девушками. Я невзначай положил руку ей на колено, провел руку вверх по чулку.
— Кит, ты сейчас серьезно⁈
— Более чем — покивал я, расстегивая на девушке замок пояска на платье.
Глава 22
Сначала Оля слегка посопротивлялась. Так сказать, проявила комсомольскую принципиальность. Раз, другой оттолкнула мои руки, потом произнесла сакраментальное «давай не сейчас». Но я усилил напор, поцеловал шею, потом ушко. Поплыла! Снимаю платье, стаскиваю бюстгальтер вниз. И вот я добрался до ее бюста. Белая кожа почти обжигает мне пальцы своей нежностью — ее грудь так мягка и чувствительна. Я касаюсь ореола соска, он шершав и приятен на ощупь.
— Кит… давай не сегодня
— Почему?
Нет ответа.
Целую сам сосок. Потом другой. Оля выдает первый «ах». Новая попытка оттолкнуть меня. Совсем слабая. Которая только подает сигнал «усилить напор». Я оставляю соски в покое и иду вниз, к заветному месту между ног. Походу раздевая девушку. И это непростая задача. Крючки, пуговицы…
Черные завитки в паху вблизи ещё волнительнее, чем ранее. Я чуть касаюсь их, перебираю, наслаждаюсь их упругой мягкостью. Они так интимны в этом месте! Медленно веду пальцами по треугольнику вниз, к складочкам. И это работает… Оля совсем сдается, позволяет перенести ее и разложить на кровати.
Чуть касаюсь правой складочки — она удивительно нежная и совсем мягкая. Бросаю быстрый взгляд. Оля плывет на волнах наслаждения. Глаза закрыты, губа прикушена…
Двумя пальцами я отвожу розовую складочку, начинаю ласкать клитор. И почти тут же Снегирёва содрогается, сжимая ноги. Оргазм? Не похоже….
— Кит, что ты делаешь⁈ Ой, да, да, тут, пожалуйста, не останавливайся…
Понятно, продолжим.
* * *
Потом, после секса, еще раз рассматривали комикс. Оля все не верила, что в США такое печатают.
— Молодежь читает — пожимал плечами я — Чего ты от них хочешь? Советская пресса изображает капиталиста все Дядей Сэмом
— А разве они не такие? Жирные, заплывшие…
— Нет! Акулы капитализма. Поджарые, энергичные…
Я убрал комикс обратно в портфель, а вместо него достал журнал Ловеласа.
Тот самый декабрьский номер с Монро. Умри, лучше не будет.
— Кто это?
Снигирева выхватила номер из моих рук.
— Звезда Голливуда. Мэрилин Монро.
— Ой… Какой стыд!
Раскрасневшаяся Оля рассматривала фотографии на красном бархате.
Звезда на белом фоне, полулёжа, вполоборота, одна нога согнута. Из одежды — простыня, и то условно. Свет мягкий, сбоку, ни одной резкой тени, и лицо не вызывающее, а скорее сонное, будто её только что разбудили и она сама не поняла, где камера.
— В Америке такое нормально?!?
— Пока нет. Пришлось посудиться.
Ольга помолчала.
— У нас другая страна, — сказала она.
— Знаю.
Я встал, достал из чемодана «Лейку», проверил плёнку.
Оля открыв рот посмотрела на аппарат, потом на меня.
— Ты серьезно?!?
— Хочу тебя снять.
— Как её?!? Монро⁇
— Не как её. Как тебя. — Я подвинул стул к окну, где свет был лучше. — Оля, женская красота неподвластна цензуре и морали. Есть в Риме такая часовня. Сикстинская капелла. Там на алтарной стене великий художник Микеланджело написал «Страшный суд» — самая большая картина в мире на тот момент, триста фигур. Восемь лет работы.
— Я знаю. У нас были репродукции на истории искусств.
— Ты видела не то, что он написал.
Ольга подняла брови.
— Он написал их голыми. Всех. И праведников, и грешников, и святых, мужчин и женщин. Потому что на Страшный суд, по его мысли, человек является таким, каким его сделал бог, а не таким, каким его одел портной. И как только фреску открыли, начался ад.
Первым, рассказал я, возмутился папский церемониймейстер, некий Бьяджо да Чезена. Заявил, что такое место годится для бани и таверны, но не для папской капеллы.
— И что сделал Микеланджело?
— Написал его в аду. С ослиными ушами и обвитого змеёй. Судьёй грешников, Миносом. Он к тому моменту уже дописывал нижнюю часть, места хватило.
Ольга фыркнула.
— А Папа?
— Папа, к его чести, ответил, что его власть на ад не распространяется, так что вытащить оттуда церемониймейстера он не может. Но после смерти папы и Микеланджело, собор католиков постановил: прикрыть.
— Серьезно?
— Да. Причём знаешь, кого заставили прикрыть все? Его собственного ученика. Даниэле да Вольтерра, человека, который Микеланджело боготворил. Ему объяснили просто: или ты пририсуешь драпировки, или фреску смоют целиком. Он выбрал драпировки. Старался, между прочим, — писал по сухой штукатурке, поверх, чтобы можно было когда-нибудь снять.
