Значит, никакой средней. Только длинная.

В окнах второго этажа появились девушки. Трое, в халатиках, растрепанные. В правом стояла испуганная Валя. Рядом с Нюрой я увидел Судоплатова — одетый, при галстуке, будто и не ложился, — и лицо у него было впервые за всё знакомство удивлённое.

Мы сошлись.

Андрей пошёл вперёд сразу, как ходят боксёры, — сокращая, отрезая, загоняя к ограде. Я ушёл влево и достал его лоу-киком по бедру. Он даже не понял, что случилось: удар по ноге в его картине мира не был ударом.

Второй лоу. Третий. Мае-гери в живот на подходе — чтобы не дать сократить дистанцию и тормознуть.

Он полез, я отступил по кругу. Он полез снова — я снова отработал по ногам, хорошо попал по опорной, Андрей аж рыкнул от боли. Так и кружили. Я резко сокращал дистанцию, бил двойками, отскакивал, на его походы вперед выдавал с ног. Андрей начал прихрамывать и злиться, а злой боксёр перестаёт быть боксёром: пошли размашистые, пошло раскрытие, пошла попытка достать меня одним попадаем.

Я пропустил один вскользь, по плечу, понял, что если достанет в голову, «кино закончится». Надо обострять.

Тогда я сделал единственное, чего он от меня уже не ждал, — крутанувшись, вошел на ближнюю. С подлым ударом локтем с разворота. Такого он не ждал. И в боксе такого приёма нет, этому не учат. Попал я хорошо, в челюсть. В ее нижнюю часть, там где подбородок.

Андрей сразу сел на гравий. Потом лёг.

Из дома высыпали ещё двое охранников, вопросительно посмотрели на шефа. Берия зачмокал от удовольствия, велел поднять Андрея, отнести умыться и кого-то поставить на его пост.

— Ах, хорош! Такого боксера уложил… Молодец!

Я поднял глаза к окнам.

Судоплатова уже не было. А девушки махали руками, все разом, и Валя прижимала ладони ко рту, забыв, что халат распахнулся и она показывает всему двору сиськи.

Волновалась! Приятно.

— С вас должок, Лаврентий Павлович, — сказал я и подмигнул министру. Тот развел руками:

— Мое слово булат!

* * *

Пока я мылся, дом опустел.

Горничная, что забрала мокрое полотенце, сообщила, что девушек развезли — автобус ушёл в начале восьмого. Я поднялся в нашу комнату: кровать заправлена, окно открыто, чтобы проветрилось. На столе записка. Номер телефона общаги, приписка «Позвони!». Сохраним. Я убрал записку в карман, пошел вниз.

Команды Берии тоже не было. Ни машин во дворе, ни голосов. Пепельницы вымыты, стол в столовой накрыт заново — на двоих. Чего тут только не было… Горячий лаваш под полотенцем, овечий сыр, зелень пучками, мацони в глиняной миске, крутые яйца, зелёный лук, редиска, ткемали, свежее масло. И яичница с помидорами и зеленью, которую принесли прямо на сковороде

Завтракали вдвоем и первое что сделал Берия — полез лавашом собрать желтки. Красавчик…

— Есть надо немедленно, пока шипит — причмокнул Лаврентий Павлович. Какой гедонист…

Кофе он не любил, пил чай, крепкий, из стакана в подстаканнике, и клал в него малиновое варенье прямо ложкой.

Аппетит у человека, который явно лег за полночь и судя по виду спал плохо, был отменный.

Я подождал, пока он доест яичницу, и спросил, что в итоге решили?

Берия дожевал, вытер руки, поднял на меня глаза поверх пенсне и сказал, что погода сегодня хорошая, обещали до двенадцати градусов.

Я попробовал ещё раз, зайдя с другой стороны:

— Нужно мне еще что-то знать, перед тем, как я поеду в посольство?

— Нет.

Потом начал рассказывать, что мацони надо есть с солью, а не так, как я это делаю. Рассказал и про другие блюда кавказской кухни.

Больше я не пытался лезть. Не хочет рассказывать, не надо.

Наконец он отодвинул стакан с чаем:

— Езжай сейчас в посольство. Посылай свои телеграммы — про Корею, про делегацию. Всё, как договорились вчера.

— В Вашингтоне час ночи

— Ничего… Пока зашифруют-расшифруют, наступит утро, глядишь к нашему вечеру что уже и ответят.

— Что мне делать, когда придет ответ?

Берия написал на салфетке номер, придвинул мне по скатерти.

— Это телефон моей приёмной на Лубянке. Скажешь секретарю, кто ты. Если ответ будет до конца дня — звони сразу, в любое время, хоть в 12 ночи, я допоздна работа…

— А если не будет?

— Тогда завтра все-равно увидимся — сказал Берия, зевнул — Идем, машина уже ждет.

Он проводил меня до крыльца — в халате, с недопитым стаканом в руке, ничуть не заботясь тем, как это выглядит. На прощание хлопнул по плечу, довольно крепко:

— А локтем ты его хорошо…. Я до сих пор вспоминаю. Необычный прием, первый раз видел такое.

Во дворе, у нижней ступеньки, стояла чёрная «Победа».

Те же двое. Белёсый с квадратной челюстью придержал заднюю дверь, второй, молчаливый, сидел за рулём и смотрел прямо перед собой.

Я сел. Дверь захлопнулась мягко.

Гравий хрустнул, машина развернулась по двору, мимо клумбы, где утром махал ногами, мимо сторожки, в которой сидел уже другой охранник — не Андрей, — и вырулила в открывшиеся ворота, во Вспольный переулок.

За оградой была обычная Москва. Дворники, лужи, очередь у булочной, женщина с бидоном.

Никто из них понятия не имел, что происходит за зелёным забором, мимо которого они ходят каждый день.

Глава 21

Морпех на входе кивнул и подвинул журнал регистраций посещений. Я опять вписал как цель Мартина, расписался и пошёл наверх.

Только вот Манхоффа еще не было. Рано.

Зато у окна в коридоре стоял и курил Ллойд Гаррет — в сером костюме, с папкой под мышкой.

— Доброе утро, мистер Миллер.

— Доброе. Вы разве не в аэропорту?

— Делегация уехала час назад. — Он посмотрел на часы. — Мэлони и Кронкайт передавали привет. Тэлбот не передавал.

— А вы?

— А я остаюсь, — тяжело вздохнул Гаррет. — Для связи с вами. Так что прошу ко мне, мне тут временно выделили кабинет.

— А ваш напарник?

— Этого вам знать не надо.

— Понял.

Мы прошли в соседнюю комнату, обставленную очень скромно. Пустой книжный шкаф, стол, пара стульев, телефон.

— Рассказывайте. Где вы были, что видели? — Гаррет докурил папиросу, поискал где ее затушить. Пепельницы не было. Тогда црушник просто выкинул бычок в форточку.

— Вот происходят пожары — неодобрительно произнес я

— Так что с Берией? — проигнорировал мое неодобрение Гаррет

— Был сегодня у него. Сначала на даче, потом в гостях в особняке. Ужинали.

— В том самом? На Никитском?

— Да

Гаррет помолчал.

— Рассказывайте.

Я рассказал. Не всё — про плёнку, про папку Сталина и про то, чем закончился разговор в бане, я не сказал ни слова. Но главное выложил: Лаврентий Павлович хочет мира в Корее, обмен пленными — двадцатые числа апреля. По Германии он готов разговаривать, но пока только прощупывает. И предложение: советская делегация на политические переговоры, Женева или Вена, во главе предварительно — маршал Жуков.

— Жуков, — повторил Гаррет — Это серьезно!

— Он лично знает президента. Они вместе принимали капитуляцию.

— Я в курсе, кто с кем принимал капитуляцию. — Он покачал головой. — Мистер Миллер, это не полетит. По трём причинам.

— Слушаю.

— Первая. Жуков в Вене — это не переговоры, это подарок. Он там будет фотографироваться с нашими генералами, и полмира прочтёт это как то, что мы с русскими на равных.

— А мы не на равных?

— Мы не хотим, чтобы это было в газетах. — Он поднял палец. — Вторая. От чьего имени говорит Берия? Он не глава правительства и не министр иностранных дел. У него нет полномочий. Любая договорённость с ним — договорённость с человеком, а не с правительством.

— А третья?

— Третья самая простая, — сказал Гаррет. — Мы не знаем, сколько он проживёт. Его очень многие ненавидят в этой стране.