— У меня есть отличное предложение для продолжения вечера!

— Какое?

Глаза у девушки сияли, она облизала губы. Вот поведи я ее прямо в номер, пошла бы!

— Коктейль-холл.

Она в удивлении покачала головой.

— Ты и про него знаешь? Туда очередь на полквартала. И дорого — 4 рубля за один бокал.

— Милая, я издатель журнала про красивую жизнь. Должен же я изучить, как все устроено с развлечениями в СССР? — я заглянул в вырез платья Ольги, понял, что там я тоже должен все тщательно изучить.

ЗИС фыркнул мотором, я нажал сильнее на газ, отъезжая от посольства. Оглянулся. Нет, серой «Победы» позади нас не было, наружка куда-то пропала.

— Меня могут вызвать на бюро комсомольской ячейки нашего факультета — Оля закусила губу

— Почему?

— В первый же день встречи с иностранцем, иду в Коктейль-Холл…

— И что они тебе предъявят?

— Это называется персональное дело комсомолки Снегирёвой — Оля зябко повела плечами — У нас такое уже было недавно. Правда не за Коктейль-холл, а за кулич.

Мне показалось, что я ослышался.

— Серьезно⁈

— В пасхальную ночь дежурные от факультета стояли у Воскресенской церкви, это возле нашего общежития, в Сокольниках. С тетрадочкой. Записывали, кто входит. А Зина Кузьмина пошла на службу. С узелком.

— И что в нем было? Граната?

Оля засмеялась, откинув голову:

— Нет, кулич и десяток яиц. В четыре утра пошла, думала, никто не увидит.

— А ее записали в тетрадку.

— Ага. Секретарь предлагал исключить из организации. Религиозные пережитки, поведение, недостойное звания комсомольца. А исключение из комсомола для студентки — это всё, понимаете? Почти наверняка из университета отчислят следом. Зина стояла перед бюро и молчала, у неё только узелок этот в руках был, она этот кулич принесла, как вещественное доказательство. Ей так велели.

— Кулич — на бюро?

— Ага. Потом лежал на столе рядом с протоколом. Вместе с яйцами. И вот все выступают по очереди, осуждают, а сами на него смотрят. Он с изюмом. Потом Зина сказала, что в бога не верит, у них в семье просто такая традиция — ходить в церковь на Пасху.

— Исключили?

— Нет, дали строгий выговор с занесением в учётную карточку.

— А кулич?

Ольга посмотрела улыбнувшись.

— А кулич мы вечером съели. В комнате, вшестером. Между прочим, две девочки из тех, что голосовали за строгий выговор. Очень хороший был кулич, освящённый!

Глава 10

Машину я припарковал возле гаража Националя, громко свистнул. Их ворот вышел, вытирая руки ветошью, бородатый механик в комбезе, вопросительно на меня посмотрел. Я кинул ему ключи, подмигнул:

— Возвращаю в целостности и сохранности. Директору сообщи! Может еще понадобится, зайду.

— Ага, понял — покивал бородач — Сейчас загоню.

Я помог Ольге надеть плащ — уже было совсем прохладно, и мы пошли по Тверской в сторону Коктейль-Холла.

Идти было всего ничего — вверх по улице, мимо телеграфа с его голубым крутящимся глобусом. Валькирия шла прижавшись ко мне и я видел, как она косится на прохожих, выискивая взглядом знакомых. Гулять по центру с американцем сейчас — это вам не с однокурсником мороженое есть. Она уже мне это внятно объяснила на примере с куличем.

— Боишься? — спросил я тихо.

— Ага. — Она не стала врать, и я мысленно накинул ей ещё десять очков. — Но сегодня мне всё равно. Сегодня был лучший день за всю мою жизнь! Гулять так гулять, правильно?

— Золотые слова. Высеку на фронтоне своего клуба.

— У тебя есть клуб?

Я рассказал о бывшем Мокамбо, который стал Ловеласом, потом разговор перескочил на журнал.

— Прям вот голые модели⁈ — не поверила Оля моему признания про разворот и обложку.

— Грудь да, пах не показываем прямо, то бедром загородим, то еще как. Иначе засудят.

Пришлось рассказать и о моих тяжбах. С Техасом и другими штатами.

— И наши тебя позвали в делегации⁈

— Умоляли приехать — пошутил я — Говорили, что в Союзе живут самые красивые девушки! Бери фотоаппарат и дуй к нам.

— А сам как думаешь? — кокетливо спросила Ольга, поправляя локон

— Теперь уверен, что не зря приехал!

Дом шесть по Горького. У тяжёлой двери толпился народ — очередь загибалась вдоль витрины, швейцар в фуражке с галуном держал оборону, повторяя своё «мест нет» с интонацией, отработанной годами. Я подошёл, не вставая в хвост, и заговорил по-английски, громко и жизнерадостно, тыча пальцем в дверь и изображая туриста, у которого горит. Валькирия давилась смехом за моей спиной. Швейцар побагровел, оценил мой вид, часы, ботинки — а на них тут смотрели в первую очередь, я уже усвоил, — и дверь приоткрылась. Трёшка, скользнувшая в его ладонь при рукопожатии, довершила дипломатию.

Внутри было… Я даже притормозил на пороге.

Полумрак, высоченный зал в два света, винтовая лестница, уводящая на балкон второго этажа, где над перилами торчали головы и сигаретный дым завивался в свете ламп. Длинная стойка, за ней — бармены в белых куртках, и один как раз тряс шейкер над головой, картинно, на публику. За стойкой на высоких табуретах — они. Иностранцы и… стиляги.

Живые, настоящие, музейные экспонаты. Коки, взбитые надо лбами на полбанки бриолина. Пиджаки с плечами, в которых можно стоять в дверном проёме враспор. Брюки-дудочки, в которые нога влезает только с мылом. И галстуки — боже, какие галстуки! На одном пальмы и закат, на втором обезьяна, на третьем нечто, что я опознал как Кармен Миранду с фруктами на голове. Ботинки на подошве в три пальца. И девушки при них — юбки в обтяжку, губы сердечком, глубокие декольте, взгляды поверх голов.

Это же прямо моя аудитория! Дай им волю и деньги — они бы весь тираж «Ловеласа».

Мы взяли столик у колонны. Я заказал Ольге «Шампань-коблер» — шампанское, лёд, фрукты, соломинка, — а себе «Маяк»: ликёр с яичным желтком, плавающим внутри целиком, как солнце в тумане. Попробовал. Ну… скажем так, в моём клубе бармен за такое получил бы выговор, а здесь это был шик, последний писк западной моды. Пилось, между прочим, неплохо.

— За лучший день, — сказал я, поднимая бокал.

— За него. — Она отпила через соломинку, зажмурилась. — Ой. Оно в нос стреляет.

— Это называется пузырьки, дорогая. Привыкай, у тебя их впереди много.

Долго побыть незамеченными нам не дали. Уже минут через десять от стойки отклеился долговязый парень в галстуке с обезьяной и подрулил к нашему столику, старательно изображая походку из трофейного кино.

— Прошу пардону. — Он наклонился ко мне и перешёл на конспиративный полушёпот на плохом английском: — Мэн, ты фирменный? Штатовский?

— Из самого Лос-Анджелеса, — не стал отпираться я.

Глаза у него загорелись, как у кота при виде сметаны.

— Слушай… продай доллары. А? Хороший курс дам. Или хочешь — часы махнём?

Валькирия прыснула в свой коблер. Я осмотрел его часы — «Победа», между прочим, приличные, покачал головой, произнес по-русски — Чувак, иди к своим чувихам и не зарабатывай себе на валютную статью. Сколько там? До пяти лет с конфискацией?

— До трех! — испугался стиляга — А при отягчающих, вешают 58-ю, контрреволюция.

— А там сколько накидывают? — мне стало любопытно

— Вплоть до расстрела — тихо сказал парень, встал, испуганно оглянувшись, вернулся к бару. Валькирия смотрела на всё это, подперев щёку кулаком.

— Ты все-таки какой-то марсианин! Спустился с неба, пугаешь стиляг статьями.

— Тебе нравятся инопланетные жители? — прямо спросил я

Она покрутила соломинку в бокале. Думала долго, я не торопил.

— А я пока не решила. Марсиане улетают обратно. В этом их главный недостаток.

Крыть было нечем, и я просто заказал ей второй коблер.

Скоро публика начала меняться. Стиляги постепенно исчезли, зал заполнился иностранцами. Дипломаты, военные атташе в форме, подозреваю, что были тут и разведчики всех мастей, включая советских. Последние почти никак не выделялись на общем фоне, понять кто есть кто было невозможно. Все говорили по-английски, с небольшими вкраплениями русского, носили приличные костюмы, большей частью двубортные.