— Что ты сейчас пел? Это из Утесова? Я слежу за советской эстрадой.

— Нет, не из него — я повернулся к девушкам — Кристофер Миллер, — представился я для Сауле. — Для друзей Кит. Издатель, журналист и главный специалист Западного полушария по пикникам. А это Мартин Манхофф, фотограф, человек искусства и большой поклонник советской архитектуры. Мартин, поздоровайся и перестань прижимать хурму к сердцу.

— Добрый день, — сказал Мартин по-русски и покраснел до ушей.

— Я хотела спросить. — Сауле вдруг заговорила впервые, английский у неё оказался чистый, с правильным произношением — Куда именно вы приглашаете двух советских студенток, мистер Миллер?

— На интервью, — сказал я торжественно. — С будущим советской журналистики. Формат выездной: река, шашлык по рецепту Гиви, лучшего человека Центрального рынка, кахетинское вино и закат. Диктофона нет, придётся вам доверится моей памяти. Кстати, куда в этом городе ездят жарить мясо у воды? Вы местность знаете лучше меня.

Девушки переглянулись.

— В Серебряный бор, — сказали они хором и засмеялись оттого, что хором — Но там сейчас еще холодно — добавила Ольга — Может на Ленинские горы?

— Значит едем туда. — Я распахнул заднюю дверцу. — Прошу на борт.

Ольга первой нырнула на кожаный диван первой — с размаху, по-хозяйски, утонула в нём и ахнула. Сауле садилась, как в тыл врага: осмотрела дверцу, порог, меня, и лишь потом опустилась на краешек, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Толпа вокруг загудела, рыжий с мячом что-то восхищённо крикнул, мальчишки повисли на ограде.

— Оля, — донёсся сверху, из окна, дребезжащий женский голос, — Снегирёва! А ну вернись! Я коменданту доложу!

— Докладывайте, Марья Тихоновна! — счастливо крикнула Ольга, привстав и махая всему третьему этажу. — Я еду на свое первое интервью!

— Ура, товарищи — поддержал я Снигерёву

Я газанул и ЗИС рванул по улице.

— Мистер Миллер, — подала голос Сауле, когда Стромынка кончилась, — а вам не кажется, что вы только что скомпрометировали двух комсомолок перед всем университетом?

— Наоборот, — сказал я, ловя в зеркале её строгие глаза. — Я только что сделал вас легендами. Лет через пятьдесят каждая вторая журналистка этого города будет рассказывать внукам, что это она тогда села в чёрный фаэтон у общежития на Стромынке.

Ольга захохотала, запрокинув голову. Сауле отвернулась к окну, но в стекле я видел её отражение. Она улыбалась.

Глава 8

От Стромынки мы покатили через центр города, и Москва смотрела на нас во все глаза.

Я не торопился. Солнце висело ещё высоко, апрельский вечер обещал быть длинным и ласковым, а на заднем диване у меня сидели две самые красивые студентки Московского университета.

ЗИС плыл по улицам, как флагман по фарватеру. На перекрёстках регулировщики вытягивались и брали под козырёк — не мне, конечно, машине, но девчонкам-то какая разница. Ольга сначала сдерживалась, потом плюнула и начала махать в ответ — постовым, прохожим, старушкам у подъездов, пацанам, которые бежали за нами квартал и отваливались, выдохшись. Я поддал ей игры: пару раз коротко бибикнул зазевавшемуся грузовику, и басовитый гудок фаэтона разлетелся по улице, как пароходный. Грузовик шарахнулся к обочине. Снигирева захохотала, грудь у нее заходила ходуном. Интересно, как она с таким бюстом занимается физкультурой? Например, бегом? После таких занятий парней надо отпаивать бромом…

— Оль, перестань махать, — страдала сзади Сауле. — На нас же смотрят!

— Пусть смотрят! — Ольга привстала, придерживая причёску, и ветер трепал подол её ситцевого платья. — Когда ещё покатаемся! Кит, а можно ещё погудеть?

— Нужно.

Я нажал. Впереди шла поливалка, толстая, как утка, — она от гудка вильнула, обдала тротуар веером брызг, и мы проскочили мимо под визг и смех с заднего дивана. Я поймал в зеркале глаза Сауле. Она делала строгое лицо. Плохо получалось — уголки губ ехали вверх.

Включил приёмник — в ЗИСе он был ламповый, с зелёным глазком. Покрутил ручку: сводка о весеннем севе… торжественный хор… духовой оркестр… О! Утёсов. «Дорогие мои москвичи». Само в руки шло.

— Громче! — потребовала Ольга.

Я сделал громче. Мы мчали через всю Москву и клянусь, ни одна поездка по Сансет-бульвару не собирала столько взглядов.

На Ленинских горах я свернул с будущей смотровой — там было людно — и повёл машину по грунтовке вниз, к реке. Ольга командовала, свесившись мне через плечо, от неё пахло духами, но какими именно я понять не мог:

— Вон туда, за берёзки! Мы туда с девчонками с курса ходили загорать. Там полянка и спуск к воде, и не видно ни откуда!

«Не видно ниоткуда» — лучшие слова, какие я слышал за день.

Полянка оказалась что надо: ровная терраса на склоне, трава уже проклюнулась, молодая, зелёная. С трёх сторон — берёзовый подлесок, с четвёртой — обрыв и река. А за рекой, внизу, лежала Москва: Кремль золотил купола в предзакатном солнце, дымили трубы, темнели крыши — низкий, приземистый город, ещё не вставший как следует на дыбы высотками.

— Дух захватывает, — сказала Ольга, встав на бровке. Она приподнялась на цыпочки, вытянулась, подол платья пошел вверх. У меня тоже кое-что приподнялось. Надо отвлечься! Конфуз с комсомолками, сразу, на старте пикника нам не нужен. Я дал команду Мартину выгружаться, сам принялся прикидывать, где сделать «мангал». Думать особо не пришлось, кто-то уже разжигал дровишки на поляне, было костровище.

Я принялся собирать камни, поставить шампура, поглядывая на город.

Дежавю накрыло меня мягко, как волной. Чуть больше полугода назад я стоял точно так же на Голливудских холмах, и точно такая же девушка, только из Аризона, говорила мне «здесь можно дотянуться до звёзд». Внизу тогда лежал город соблазна. Теперь лежал город любви. И оба были чертовски красивы на закате.

Дальше всё завертелось. Мартин с Сауле пошли собирать хворост — я отправил их вдвоём сознательно, пусть держатся вместе. Мы с Ольгой выкопали шампуром канавку — «лучший мангал — земля», как завещал Гиви, — и я развёл огонь. Барашек отправился на шампура и принялся ждать своего часа в серой бумаге.

Стол накрыли на пледе из багажника: лаваш, зелень, огурцы бочковые, помидоры, чурчхела горкой, мёд в сотах. Сверху я, с паузой фокусника, выставил трофеи: две бутылки кока-колы и пригоршню жвачек в ярких фантиках.

— Это что? — Ольга взяла бутылку, повертела.

— Газировка. Американская. — Я открыл об ключ, бутылка пшикнула, Ольга взвизгнула, Сауле, вернувшаяся с хворостом, вытянула шею. Попробовали по очереди, сморщились обе одинаково: — Лекарством пахнет! — Но бутылки из рук не выпустили — вертели, читали буквы, и Сауле, я заметил, аккуратно спрятала свою обертку от жвачки в сумочку. На память?

Я поставил жариться шашлык и дело дошло до вина. Достал Саперави, сбил сургуч, сунул руку в корзину за штопором…

И замер.

Штопора не было. Я перерыл корзину дважды. Соль есть, спички есть. Штопора — нет.

И тут меня разобрал смех. Потому что это уже было. Точь-в-точь: холмы, закат, две красавицы, корзина — и забытый штопор. Другое полушарие, другой век по ощущениям, а лошара всё тот же. Это уже не случайность, это рок. Судьба ставила мне одну и ту же сцену, как режиссёр, недовольный дублем: а ну-ка ещё раз, и теперь по-русски, с любовью. From Russia with love…

— Что смеёшься? — подозрительно спросила Ольга.

— Штопор забыл.

— И что делать? Об камень отбить горлышко?

— Зачем же. Старый дедовский способ.

Я нашёл у бровки подходящий валун, накинул на него сложенный вчетверо пиджак — второй пиджак за день шёл в расход, извёстка утром, вино вечером, — упер бутылку донышком и начал постукивать ею о камень, держа параллельно земле. Раз. Раз. Раз. Пробка пошла — нехотя, по миллиметру, выдавливаемая гидроударом. Когда она вылезла на палец, я подцепил её зубами и вытащил под общий вздох.