Юра Веретенников едет в деревню. Рука его лежит на плече белокурой девушки. Обнял осторожно как самое ценное. Женился ведь недавно – сразу после института.

– Там красиво, тебе понравится. Дед с бабулей у меня мировые, поживем немного, давно звали.

Света кивает. С Юрой ей хоть куда. Да и кто откажется побыть вместе, пусть даже в глухой деревне, когда медовый месяц только начался.

Отроги гор видны хорошо, когда вышли из автобуса. Сельсоветик приютился в небольшой избенке, над которой развевался красный стяг. 80-е. Еще вся страна в сборе, еще красные галстуки и комсомольские значки.

Баба Глаша, прищурившись от солнца и приставив ладонь ко лбу, пыталась разглядеть, кто же пожаловал к ним, хотя уже сердцем поняла: внучек приехал с молодой женой.

Вот уже дед Ермолай, которому за восемьдесят, но еще крепкий старик, тискает внука, пока бабушка накрывает стол, угощает незатейливой деревенской едой.

– А может в доме? – спрашивает бабушка, зная, что внук выбрал скромную времянку, которая больше служила для редких гостей. Если на модный лад, то можно и флигелем назвать.

– Да хватит нам места, – заверил Юра и посмотрел на молодую жену, будто искал поддержку.

– Хватит, хватит, – кивнула Света.

Да они рады, что вырвались. После экзаменов, после диплома, после шумной свадьбы… дед с бабой в долгую дорогу не решились ехать, а вот внука приветить – это еще в самый раз.

Бабушка подпоясана фартуком, в белом ситцевом платочке, часто прищуривается, если смотрит вдаль. А садится подшивать – очки надевает. А еще у нее пряжа есть, в лукошке лежит. Как найдется свободная минута, присаживается к окну и начинают спицы поблескивать в ее сморщенных руках.

Дед Ермолай, некогда высокий, теперь уже сутулый, худощавый, как говорится, ничего лишнего, только морщины, да волосы седые.

– Хорошие они у тебя, – сказала Света, когда уединились в занавешенной времянке.

– Ага, это точно, – согласился Юра, – всю жизнь в медвежьем краю прожили. Тихо тут, но люди сильные, ничего не боятся, никаких морозов. А летом ягоды полно, бабуля любит собирать, а дед на рыбалку ходит. А вообще он у нас шумный…

– Как это шумный? – спросила Света.

– А вот узнаешь. Погоди, примет немного от радости, что внук приехал и начнет свое «выступление».

На другой день, проснувшись, когда солнышко защекотало лицо, Света вынырнула из-под одеяла. День обещал быть теплым.

Полдня крутились то во дворе, то на огороде. К вечеру дед замыслил баню, внука порадовать захотел. Ну и сам после молодых сходил ополоснуться.

– Ставь, говорю, – шепнул он жене. Глафира сморщилась недовольно, но поставила графинчик на стол.

Юрка отказался, слишком крепко будет. А дед, замахнув, одобрительно крякнул.

Вскоре Света с Юрой ушли во времянку.

– Признайся, кому первому дала? – послышался из сеней сердитый голос деда Ермолая.

Света испуганно притихла, посмотрев на мужа.

Юрка прыснул. – Это дед чудит. Как выпьет, так донимает бабушку вопросом о верности.

– Да ну?! Они же… в возрасте уже.

– Да понятно, что старые, – согласился Юра, – но у деда это уже в привычку вошло.

– Вот, скажи, кто был первый? Федька первым был? – громыхал голосом дед Ермолай.

– Да угомонись ты, старый! Внука постесняйся. – Пыталась остепенить бабушка Глаша.

Дед говорил громче, стуча кулаком по столу, бабушка начала причитать… крики продолжались.

– Может сказать, чтобы перестал, – предложила Света, прижавшись к мужу.

– Не надо, сами разберутся. Дед еще долго будет выговаривать, потом ворчать будет, а потом уснет. Сейчас уже не так. А раньше гонял бабулю со своим дурацким вопросом: «скажи, что я не первый у тебя…»

Света приподнялась на постели. Юрка лежал, закинув руку за голову. – Слушай, а ты, случаем, не в деда пошел? – спросила она. – Тоже будешь так же ревновать?

Юрка рассмеялся, обнял молодую жену. – Нет, что ты, не собираюсь. Это у них с бабулей своя история. Так-то он хороший. Его все любят… и все ругают, что бабулю донимает своими ревностями на старости лет.

***

Молодые прожили в деревне неделю. Дед молчал, как будто ничего и не выговаривал жене, с которой прожил больше шестидесяти лет.

Но перед отъездом внука снова раздухарился, и пока Юра со Светой ходили по ягоду, пристал к жене с тем же вопросом: – Сознавайся, Глафира, ведь не первый я у тебя…

И тут морщинистое лицо Глафиры, как будто разгладилось, и сама она распрямилась, поставив ведро и уткнув руки в бока.

– Не первый! – Вдруг выдала она. А потом, раскинув руки в разные стороны, повторила: – Ну, не первый!

Дед взвизгнул, даже ногой топнул, кинул на землю пустое ведро, и посыпались в адрес Глафиры ругательства.

– Ну, допек же, ирод, допек, – призналась Глафира.

И только появление внука с невесткой остановило взъерепенившегося деда.

Успокоившись под вечер, Ермолай взялся плести корзину, – такое занятие на него действовало успокаивающе. Света подсела рядом.

– Ермолай Егорович, а вы как женились? По любви? – Осмелилась спросить девушка.

Дед оторвался от дела, на морщинистом лице появилось удивление. Потом что-то вспомнив, ответил: – Да украл я ее.

– Кого украли?

– Ну, бабку свою. Тогда-то не бабка была, девка… вот с такими косами.

– Как украли? – Света подумала, что ослышалась. – Разве так можно было?

– Можно. Заехал в их село и прямиком в клуб. А она там выплясывает. Вызвал на улицу, там дружок мой на санях подъехал.... Я ее закинул в сани, дружку говорю: «трогай!» Ну и поехали в мою деревню. Слюбились и поженились.

– А как же Глафира Григорьевна? Разве она не против была?

– А чего она против будет? Сколь годов никто не держит, была бы против, ушла бы… деток трое у нас.

Света, удивлённая признанием Ермолая, совсем растерялась и не могла понять, есть ли тут любовь между двумя, прожившими жизнь людьми.

***

Уехали Юра со Светой рано утром. У автобуса здесь конечная, вечером приезжает, водитель ночует тут же, а утром рано отправляется в районный центр и потом дальше – в город.

Дед Ермолай и бабушка Глаша стояли на пятачке возле бревенчатого сельсовета, с тоской глядя на молодых. – Спасибо, Юрка, уважил, проведал нас, да еще с женой… красавица она у тебя.

Бабушка Глаша постоянно смахивала кончиком белого платка слезы. На ней была коричневая юбка и светлая блузка в мелкий цветочек – это ее праздничная одежда, которую надевала по особым случаям.

– Как думаешь, снова будут ссориться? – спросила Света, когда автобус выехал за деревню.

– Будут, – спокойно сказал Юра, – чего им делать-то, скучно, наверное.

– Ну, если не любят друг друга, зачем столько лет вместе прожили, – задумчиво сказала Светлана, склонив голову на плечо Юре.

Ермолай продолжал, время от времени, припоминать Глафире ее неверность, а она отвечала всегда одно и то же: – Да в горячке я так сказала. Допек ты меня своими придирками, вот и сказала… а так-то первый ты у меня, первый.

***

Осенью, когда убрали огороды, зачастили дожди. Да такие холодные, да с ветром, что так проймет, вздохнуть тяжело.

Глафира простудилась, закашляла. Достала свои микстуры, пробовала лечиться, а все бесполезно.

Запереживал Ермолай, пошел в сельсовет и позвонил старшей дочери Александре. И на другой день дочь заявилась к родителям, застав мать в столь болезненном состоянии, что впору на носилках в больницу нести.

Нашли машину и увезли Глафиру в районный центр.

Ермолай, насыпав курам и наказав соседям приглядывать за ними, да кошку с собакой подкармливать, натянул старое пальтишко и, надев фуражку, пошел в сельсовет.

– Шурка, вези меня в больницу! – Закричал он в трубку, словно боясь, что его не услышат.

– Папа, ты чего там выдумал? Сиди и за домом приглядывай. Какая тебе больница? Ты что, заболел?

– К матери хочу (так он называл при детях жену), как она там…