Встали, чуть ли не перед коровкой. И тут она медленно шагнула вперед, переступив рельсы, ушла с дороги.

– Ах ты же… – Петька чуть не плакал, перетрясся от страха, впервые такое с ним. Григорий не заметил, как пот стекал по лбу; торможение это – словно бомбежку пережил, он ведь всю войну машинистом на паровозах. А тут всего лишь коровенка, а страшно, ведь корова – кормилица, ее в такое время, хоть уже и послевоенное, но тяжелое, лишиться – все равно, что осиротеть. Да и груз за плечами, случись что, полетели бы вагоны, вот тогда спрос нешуточный и подсудное дело.

Вышел Григорий, а тут из леса парнишка лет тринадцати, пастушок. Губы трясутся, сам бледный. – Дяденька, простите, я не хотел, я задремал… она сама пошла сюда…

– Ах ты, твою… дивизию! – Григорий прутом хотел отходить пацана, а тот и сам напуган.

И вдруг девчонка в клетчатом платке – идет вдоль состава, спотыкается. Никогда тут составы не останавливаются и вдруг – остановка. Платок сполз с головы, волосенки треплет ветерок. Вот она – в десяти шагах от Григория. И лицо такое у нее, что у машиниста сердце защемило.

– Тятька! – Пронзительный крик услышал машинист. И таким знакомым тот голос показался Григорию… Еще до войны провалился он под лед, а дочка малолетняя на берегу стояла, вот так же закричала. А он выбрался, смеялся тогда: «Что ты, Анютка, тут же мелко, ничего со мной не сделалось», – и на руки ее подхватил.

Смотрит Григорий, и так верить хочется, что дочка его перед ним… живая.

– Тятя, это вы? – шепчет она. – А я Анюта Григорьева. А может я ошиблась, так может вы моего тятю встречали где, он ведь на паровозе всю жизнь… вдруг вернулся с войны, а я не знаю…

И дрожит Григорий, спотыкаясь, идет к ней, прижимает к груди. – Я это, я, Григорий Степанович Григорьев, с выселка Запрудного… здравствуй, родная…

И смотрит в ее лицо, изучая каждую черточку, боится, что все это сном окажется. Потом спрашивает, а она отвечает, удостовериться хочет.

– Я выкарабкалась, а мамка – нет, схоронили ее, покажу потом… все просила она тебя дождаться. А вот растерялись мы… хожу сюда, сама не знаю, зачем, всё на поезда смотрю, помню же, что ты на паровозе работал…

– Сколь же тебе годков, Аннушка? Погоди… уходил в сорок первом, тебе одиннадцать было, а нынче, четыре года войны, да еще год – шестнадцать значит.

– Ага, исполнилось недавно. Я тут в трех километрах в поселковой столовой работаю, убираю, мою, тетя Дуся повариха угол сдает. А где мамку схоронили, я потом покажу…

Молчит Григорий, прижимает дочку, по бороздкам, что на лице, слезы текут.

– Дядь Гриша, стоять тут нельзя, – смешливый Петька в этот раз ошеломлён, став свидетелем внезапной встречи отца и дочери.

– Аннушка, ну ты беги, а я приеду, вот как смену сдам, так к тебе сразу. У меня ведь ничего нет, вещмешок только один, всего-то добра, мне только подпоясаться и я, как на крыльях, к тебе полечу. Жди, родная…

***

– Ну, и что мы тебя должны похвалить, что коров спас? – начальник был чересчур строг с Григорием. – Молодец, конечно, что грамотно произвел торможение. Но за пастуха нечего заступаться, может он намеренно корову на пути выгнал, чтобы аварию устроить.

– Да помилуйте, там пастух – дите еще, не соображает толком. Уж не губите, семья у них большая, пастушок старший, зарабатывает, как может. Да и мы вовремя увидели, все же обошлось.

– Ладно, Григорьев, иди, разберемся. Хотя, стой! А что там еще за девчонка на путях…

Григорий понял, что и про Анюту известно. Он стал нервно мять в руках фуражку. – Рассказывать долго.

– А ты расскажи.

И машинист выложил, как на ладони, всю свою жизнь до самой встречи с дочерью.

– Идите Григорий Степанович, – сказал пожилой начальник, опустив голову. Даже его, немало повидавшего людских печалей, тронула история машиниста Григорьева.

И вот он снова на паровозе. Только колеса теперь стучат как-то веселее. –Тук-тук…. Ту-тук… Тук-тук… а ему слышится: «Здравствуй, тятя», а он ей в ответ: «Здравствуй, родная».

Брачная ночь

– Ох, зять, и чего же мне с тебя взять?

– Поздно, Тома, брать. Надо было спрашивать, когда Наташку сватать приходил.

– Да шучу я, поговорку что ли не слыхала про зятя…

Тамара Локтева смеется, толкает в бок младшую сестру, поглядывая на дочку в белоснежном платье, смущенно опустившую глаза. Новоиспеченный муж Саша Савкин с интересом вслушивался в каждое слово Тамары, а теперь уже тёщи.

– Ну, и где ваши хвалёные помидоры? – спросила повеселевшая Тамара. А кого спросила, непонятно, наверное, саму себя.

– Так это счас у мамки спросим, – Санька расстегнул ворот белоснежной рубашки (июньский день выдался жарким), отыскивая взглядом мать.

– Тома, не поспели еще помидоры, – младшая сестра Татьяна дернула ее за рукав блузки.

– Да я про солёные, слышала у Савкиных помидоры – вкус у них особый, давно хвалили…

– Сдались они тебе, на дворе лето, какие соленья, стол вон ломится от еды, – Татьяна потянулась за тушеной картошкой.

Сватья Галина Савкина, приплясывая, очутилась рядом с Тамарой и вытянула ее с сестрой в круг.

Гости веселились. Не умолкала гармошка, было шумно.

И только Санька с Наташей смущенно смотрели на все этой действо.

За окном уже вечерело. Несколько раз молодожены выходили на улицу, где в кругу молодежи можно было потанцевать, пошутить, ощутив себя свободными. А то ведь за столом, как прикованные, да еще смотрят все. Повеселевшие гости норовили подойти, хлопнуть по плечу жениха, расцеловать невесту, пожелать "кучу деток", а потом также лавируя, чтобы не зацепиться за стул или за стол, найти свое место.

Вскоре всё в глазах гостей замельтешило так, что непонятно было, кто пришёл, кто вышел, кто пошел на улицу танцевать.

Те, кто постарше, уже стали расходиться, устав от первого свадебного дня. Приехавшие из города супруги Мишкины (родная тетка невесты по отцу), внесли торшер, поставив в углу.

– Да куда вы его? Завтра же подарки дарить будем! – Подсказала Тамара.

– А мы куда его? По блату на базе достали…

В общем, торшер пришлось унести, иначе могли свалить и сломать подарок.

Уставшие гости затянули песню. Бабка Василиса, Санькина родная бабушка, прислушивалась, шевеля губами, но слабый слух, которым ее наградила старость, не позволял присоединиться к общему многоголосью.

И вскоре ей ничего не оставалось, как выйти из-за стола и отправиться домой. Благо, что дом был почти рядом – ее домик соседствовал с домом младшего сына Ивана, который в этот день женил Саньку.

Молодежь совсем раздухарилась, и когда сорвалось " похищение невесты" (свидетель оказался очень бдительным), кто-то пошутил: "Ну, тогда жениха украдем".

Жених с невестой тем временем то выходили на улицу, то возвращались в дом, поскольку гости были и там, и там. На улице как-то больше молодёжь и надрывался магнитофон, а в доме " рыдала" гармошка.

Потом невеста вернулась одна и, не обнаружив Саньку, села на свое место и стала терпеливо ждать. Саньки не было. Она снова вышла на улицу.

Солнце уже садилось, того и гляди, скроется. Оглядев гостей, не нашла мужа и пошла искать свидетеля. Виктор, довольный выполненной свадебной миссией, рассказывал мужикам про тайменя, которого он с отцом поймал в прошлый раз.

– Сашу не видел? – тихо спросила невеста.

– А-аа, ну здесь был… так он в дом пошел…

Невеста, придерживая фату, поднялась на крылечко, еще раз оглянулась, вдруг наткнется взглядом на Саньку.

Слова свидетеля не подтвердились: жениха в доме не было.

– Доча, ты чего одна? – спросила Тамара. – Где муж молодой?

Наталья присела рядом с матерью: – Не знаю, не могу найти.

– Так, сватья, глянь, у меня дочка одна, куда Санька делся…

Галина уже прикидывала в уме, что надо быстренько прибрать на столах, гости скоро разойдутся… а тут вдруг огорошили: Саньки нет.