lascerà poi, quando sarà digesta. [132]

Свет, чьи лучи улыбку облекали

Мной найденного клада, засверкал,

Как отблеск солнца в золотом зерцале, [123]

И молвил так: «Кто совесть запятнал

Своей или чужой постыдной славой,

Тот слов твоих почувствует ужал. [126]

И все-таки, без всякой лжи лукавой,

Все, что ты видел, объяви сполна,

И пусть скребется, если кто лишавый! [129]

Пусть речь твоя покажется дурна

На первый вкус и ляжет горьким гнетом, —

Усвоясь, жизнь оздоровит она. [132]

Услышав такие слова Данте, Каччагвида засверкал ещё ярче и сказал: — «Сын мой, кто запятнал свою совесть своей или чужой постыдной славой, почувствует остроту твоих слов. Ты же, всё, что увидел в трёх мирах, объяви честно и сполна и пусть нечистая совесть лишит покоя согрешивших. Твоя речь, горькая на первый вкус и тяжёлая для ума, усвоясь, оздоровит жизнь, и найдётся человек, который сможет, наконец, прочесть тебя!»

Questo tuo grido farà come vento,

che le più alte cime più percuote;

e ciò non fa d'onor poco argomento. [135]

Però ti son mostrate in queste rote,

nel monte e ne la valle dolorosa

pur l'anime che son di fama note, [138]

che l'animo di quel ch'ode, non posa

né ferma fede per essempro ch'aia

la sua radice incognita e ascosa,

né per altro argomento che non paia». [142]

Твой крик пройдет, как ветер по высотам,

Клоня сильней большие дерева;

И это будет для тебя почетом. [135]

Тебе явили в царстве торжества,

И на горе, и в пропасти томленья

Лишь души тех, о ком живет молва, — [138]

Затем что ум не чует утоленья

И плохо верит, если перед ним

Пример, чей корень скрыт во тьме забвенья,

Иль если довод не воочью зрим». [142]

«Твой крик пролетит крепким ветром, который клонит верхушки больших деревьев и это будет почётом для тебя. Тебе, в Раю (царстве торжества), в Чистилище (на горе) и в Аду (пропасти томленья), всё явили души, молва о которых не прейдёт в памяти людей, потому, что твой ум не утолен, и не верит тому, что скрыто во тьме забвенья, или сознательно затуманенному доводу».

Как это было:

Пухлая, белая рука папы пахла гвоздикой. Папа Климент XIII смотрел на молодого, высокого епископа, целующего её, который, стоя на коленях, приходился ему чуть не по плечо. Перекрестив его лоб, папа знаком приказал ему подняться. Епископ поднялся, почтительно склонив голову, оказавшись на две головы выше папы.

«Э-ф-ф» — отдуваясь, начал папа: — «Как зовут тебя, сын мой?»

«Руджери Микеле, епископ, Ваше Святейшество» — ответил тот.

«Пойдём» — сказал папа. Направляясь за ним, епископ попытался было держаться на почтительном расстоянии сзади, но папа, взяв его за руку, повёл рядом с собой, с любопытством глядя на него снизу вверх. Сопровождающий их кардинал держался сзади. Большой живот папы резко контрастировал с подтянутостью молодого епископа. Они подошли к двери кабинета, слуга открыл её, впустив их. Папа знаком показал кардиналу, что тот свободен, они остались вдвоём.

«Обедал сегодня?» — спросил папа.

«Я не голоден, Ваше Святейшество» — скромно ответил епископ.

«Что заладил: Святейшество, Святейшество» — передразнил папа: — «Называй меня просто: падре, здесь никого нет, разговор у нас с тобой долгий, так что не до этикета. Сейчас живо за стол, голодному ничего в голову не лезет». Они сели за стол, заставленный блюдами и бутылками. Папа налил себе и епископу вина в бокал, придвинул к нему полное блюдо, уселся на высокий стул, сел и епископ на стул пониже, поравнявшись с папой.

«Так-то лучше» — пропыхтел папа: — «Пробуй, вот Больсенские угри, сваренные в белом вине, ты, наверное, и не пробовал такого вкуса. Попробуй и скажешь: ел ли ты в жизни что вкуснее?» — он чокнулся бокалом с епископом и выпил, крякнув. Епископ тоже выпил и взял в рот кусок угря. Папа с интересом следил, как он ест.

«Ну как на вкус?» — живо поинтересовался он, когда епископ проглотил кусок: — «Пробовал что вкуснее? Только, чур, не врать, я по глазам увижу, а льстить мне вредно» — он с нетерпением уставился на епископа, ожидая ответа.

«Пробовал, падре» — конфузясь, чуть слышно сказал епископ.

«Что?!» — удивленно воскликнул папа: — «Ты теперь от меня не уйдёшь, пока не расскажешь. Давай, выкладывай».

«Не знаю, как и сказать» — тихо произнёс епископ: — «Нечистое животное, падре».

«Не говори так!» — вскричал папа: — «Думаешь, я нечистых животных не пробовал. Человек всё в жизни должен попробовать, думаю, не найдёшь ты, что я не пробовал. Ну, какое?»

«Орёл, падре» — тихо ответил епископ.

«Орёл, говоришь?» — задумчиво произнёс папа: — «Да, не пробовал, первый раз слышу. Ну, ладно, верю, вижу, что не врёшь. А как мои угри? Рецепт сам составлял»,

«Божественный вкус, падре» — облегченно сказал епископ: — «Равного не пробовал».

«Да ладно, ладно» — удовлетворённо пропыхтел папа: — Кушай, как следует, надо серьёзно поговорить». Дальнейший обед они провели в молчании. Сполоснув руки, омывшись и вытершись полотенцем, папа пересел в высокое кресло у стола, знаком показав епископу сделать то же самое. Тот, также совершив омовение, устроился в кресле пониже.

«Сын мой» — начал папа: — «История твоя мне более-менее известна, Бартоломео всё доложил, поэтому сразу к делу. При дворе не рекомендую оставаться, слишком много ещё недоброжелателей, которые тебя помнят и постараются убрать. Нужно тебе уехать лет на десять — пятнадцать».

«Куда, падре?» — спокойно спросил епископ: — «Обратно, в Россию?»

«Нет, в России тебе делать тоже нечего, сын мой» — продолжил папа: — «Есть предложение отправиться с миссией в Китай. Страна большая, к Христу не приведенная, работы там непочатый край, а сдвигов мало. Ты отчёт Марко изучил?»

«Подробно, падре» — с раздумьем ответил епископ: — «Интересного очень много и наблюдения верные, но и неверного много. Думаю, там по-другому действовать надо».

«Интересно, интересно» — пропыхтел папа, с любопытством глядя на епископа: — «Предложения есть? Давай всё по порядку».

«Падре» — продолжил епископ: — «Страна поголовно неграмотная, письменности своей нет, как нет и системы образования, раз нет своей, нашу им тоже не освоить. Я не считаю того, что они пытаются записывать с помощью рисунков; рисовальщиков мало, да и рисунки сложные. Я читал, как Марко пытался их слова латиницей писать на слух и читать потом; никто не понимает. Язык у них птичий, односложный, любое слово из двух — трёх звуков означает много разных предметов, всё зависит от произношения — мягкости гласной и звонкости согласной. Такой язык латиницей не запишешь. Учить нашему языку Богдыхан никогда не позволит, знаете сами, сколько миссионеров казнили».