«Птичий, птичий» — пропыхтел папа: — «Что делать-то предлагаешь?»

«А знаете, падре» — глаза епископа заблестели: — «Каждая птичка свой след имеет, можно по следу узнать, какая была».

«Неужели?» — недоверчиво проворчал папа: — «Нам-то это что даёт? Бартоломео представлял тебя, как лингвиста, знающего много языков. Сколько ты знаешь?»

«Не все, падре» — уклончиво ответил епископ: — «Но ни один из них нам в этом случае не подходит. Нужно для Китая свою письменность создать, птичью. Надо из их рисунков создать след рисунка, буквально несколько черточек, слово каждое значком — иероглифом обозначать, а читать будут каждый по-своему, там ведь не только у Китая, у Японии с Кореей тоже письменности нет, а язык сходный, хотя говорят по-разному. А тут будет у всех одна письменность, понимаете, как нам удобно будет: Слово Божье во все те страны нести можно одним письмом».

«Это-ж сколько значков понадобиться?» — с сомнением протянул папа: — «Где их столько взять, слов-то много…».

«Не так уж и много, падре» — убежденно заговорил епископ: — «Народ, который не имеет письменности, в речи употребляет слов немного: основных — пара сотен, остальные реже и реже употребляются; без письменности и образования язык не развивается. Если удастся сделать основной словарь тысячи на две слов, записать и передать можно будет почти всё» — он взял лист бумаги, перо и продолжил: — «Представьте себе, что в маленький квадратик можно вписать след картинки — знак слова. Одна только чёрточка может обозначить больше десятка слов: длинная либо короткая, прямая либо кривая, вертикальная либо горизонтальная, наклонная в одну либо другую сторону, расположенная в одной из четвертей квадрата, а их четыре — глаз легко различит. А теперь представьте, сколько слов можно изобразить из галочек, равновеликих либо косых и тому подобное. А в каждый квадратик можно вписать две, три и до десяти черточек, каждая родственное слово означать будет; очень сложные слова и понятия можно передать. Учесть только надо, что приносить им готовую письменность нельзя; обязательно с благословения Богдыхана надобно привлечь к этому делу его рисовальщиков, представив потом, что они сами всё это придумали и начертали по его повелению. Нам главное: получить письменность, которой смогут пользоваться обычные учителя и ученики. Главное: начать, приучить народ к письменности и Слову Божьему, а потом развивать и развивать. Думаю, Богдыхану такая идея по душе придётся; создадим письменность, заведём школы, научим учителей».

«Письменность, школы, учителей, хм» — недоверчиво хмыкнул папа: — «И сколько же времени письменность новую создавать, потом учить народ, этак и жизни не хватит».

«Слыхали про зёрна на шахматной доске, падре?» — поинтересовался, улыбнувшись, епископ.

«Шахматная доска?» — недоуменно переспросил папа: — «Это при чём здесь?»

«Легенда есть, падре» — начал рассказывать епископ: — «Изобретатель шахмат принёс их Шаху и они ему так понравились, что он решил вознаградить его. Когда изобретателя привели, Шах спросил: что ты хочет за своё изобретение? Изобретатель сказал: — мой Шах, за первую клетку этой доски дай мне одно пшеничное зерно, за вторую — два и так за каждую следующую клетку вдвое больше. И это всё? — удивился Шах. Да, великий Шах — сказал изобретатель. Тогда Шах обернулся к своему визирю и говорит ему: слышал, что сказано? Иди с ним и отдай ему этот мешочек зерна. Ушли изобретатель с визирем и долго не появлялись. Через три дня приходит визирь и говорит: Шах, у нас нет столько зерна. Как нет! — вскричал Шах — отворите все мои амбары… Шах — сказал визирь — столько зерна нет не только у тебя, но у всех властителей мира, даже если каждую песчинку на берегах морей обратить в зерно и каждую каплю воды в морях, то и этого не хватит…».

«Что с того?» — недоуменно пропыхтел папа.

«Падре, на шахматной доске всего шестьдесят четыре клетки, теперь представьте, что я один за три месяца научу 10 учителей писать и читать всего двести слов, затем они каждый за три месяца научат по 10 следующих учителей и так далее. Потом я научу первых учителей ещё двумстам словам, и они пойдут учить дальше. За один год можно обучить первым двумстам словам десять тысяч учителей, за два — сто миллионов. Сомневаюсь, что в Китае есть столько человек. Главное: все одинаково перепишут и выучат эти слова, независимо от их произношения; их двести уместятся на одном листе; следующие перепишут и выучат так же и все в этой стране и соседних будут иметь однообразную письменность, не то что в Европе, где в каждой стране, даже самой маленькой, свой язык и своя письменность. Сами знаете, как трудно в этих условиях нести пастве Слово Божие».

Папа с нарастающим интересом слушал каждое слово епископа, воодушевляясь всё больше и больше. Лицо его просияло. Потирая руки, он подошёл к столу, жадно выпил большой бокал вина, с аппетитом зажевал каплуном, предлагая и епископу. Тот, показывая всем своим видом, что больше не может, замахал руками.

«Сын мой» — ласково спросил папа: — «Это ты написал?» — он взял со столика свежее Венецианской издание Комедии Данте Алигьери: — «А то, кого ни спрошу, все говорят, что автора уже 500 лет нет на этом свете. Но меня-то не проведёшь. Скажи по секрету, слово папы даю, в могилу тайну унесу».

«Падре» — смущенно пробормотал епископ: — «Вам не могу солгать, это действительно я, недостойный»

«Разумно, разумно» — удовлетворенно пропыхтел папа: — «Блестяще написано, браво. А как глубоко: написать о современниках и выдать за письмо о ком-то в древности. И Слово Божие безукоризненно излагаешь, сын мой. Я кой — кого узнал в Комедии, право, комедия, не в бровь, а в глаз. И про меня, небось, написал?» — и замер в ожидании ответа.

«Падре» — искренне проговорил епископ: — «Клянусь, про Вас ещё не написал».

«Ну, не смущайся, сын мой» — ласково сказал папа: — «А что-нибудь обязательно напиши, всё что хочешь, не бойся, всю правду-матку, честное слово, мне приятно будет, уважь старика. Как вспомню о смерти, думаю, что после меня останется, кто помянет, а слово Комедии кто-кто да и прочтёт перед Господом, Тот мне грех и простит» — он ласково обнял и расцеловал епископа.

«Когда отправляться, падре?» — спросил епископ.

«Как быстро только соберешься, сын мой» — пропыхтел папа: — «Бартоломео я уже приказ дал всё подготовить». Он позвонил в колокольчик. Вошёл кардинал и поклонился.

«Бартоломео, оставляю его тебе» — сказал папа: — «Делаем всё, как договорились. Прощай, сын мой, с Богом, да поможет тебе Господь».

«Прощайте, Ваше Святейшество» — поклонился епископ, целуя руку папе: — «Всё сделаю, как договорились, велик Бог».

«Слушаюсь, Ваше Святейшество» — почтительно произнёс кардинал, целуя руку папе. Он вышел с епископом спиной в дверь.

Папа, осенив их крестным знамением, с удовлетворением потёр руки и стал примеряться к следующему блюду. На лице его играла счастливая блаженная улыбка, губы пыхтели какой-то незатейливый мотив.

Р. XVII.1 Герб папы Климента XIII (Карло делла Торре Реццонико 1758 — 1769 годы понтификата).

Герб покровителя Данте родом из Тура содержит Святого Двуглавого Орла над лестницей.

Р. XVII.2 Фрагмент картины Ж. Л. Давида (1748 — 1825 годы) «Помазание Наполеона и коронация Жозефины»

Наполеон возлагает корону на голову Жозефины Богарне. Подушку от короны держит маршал Мюрат. Справа от Наполеона в белой шапочке сидит папа Пий VII (Грегорио Луиджи Барнаба Кьярамонти, 1800 — 1823 годы понтификата, преемник папы Пия VI).

Мантию Жозефины держат мадам де Ларошфуко, мадам Лавалетт. Все исторические лица, изображенные на огромном полотне, легко узнаваемы.