Быль моей семьи:

Окончив вечернюю службу, отец Фёдор Дмитриевич Казанский, в темноте неторопливым шагом возвращался в свой дом в селе Раменье. Закрыв за собой калитку, он направился к крыльцу.

«Батюшка» — тихий шепот из ворот сенника заставил его обернуться. В темноте он увидел фигуру в воротах, скрытую тенью.

«Здравствуй с Богом, Федюша» — тихо приветствовал отец Фёдор, разглядев пришедшего: — «С чем пожаловал, тёзка?» Пятнадцатилетний Федя Степанов был его любимцем. Отец его погиб в Пруссии, в мировую, мать, молчаливая, сильная женщина, помогала отцу Фёдору в церкви по вечерам, за скромную плату. Федя был смышлёный мальчик, лучше всех учился в приходской школе, много читал, а писал на загляденье — грамотно и каллиграфически, с изящными завитками, также любил рисовать. За это сельский комитет определил его писарем, несмотря на малолетство, поручив работу со всей корреспонденцией. Само-собой, в церкви он больше не показывался.

«Благослови, Батюшка» — склонил он свою голову. Отец Фёдор трижды перекрестил его, сказав: — «Бог благословит» — и сам трижды перекрестился. Федя поцеловал ему руку.

«Бумага пришла, батюшка» — тихо сказал он: — «Я только прочитал, никто больше не знает. Завтра праздник, все пьяные будут, послезавтра опохмелятся. Так что дня два никто не узнает, пока мне не прикажут прочесть. А в бумаге той велят всех священников арестовать и в НКВД представить».

«Как же ты бумагу прочёл, Федя?» — забеспокоился отец Фёдор: — «Узнают когда, попадёт тебе».

«Да они мне сами поручили вскрывать и читать все бумаги, а потом им докладывать» — успокоил его Федя: — «И никто за мной не проверяет, грамотности не хватает. Только третьего дня, когда соберутся, мне сразу надо будет им прочесть. Что делать будете?»

«Ступай с Богом, Федюша» — перекрестил его отец Фёдор: — «Да, сегодня и завтра будь весь день на людях, а я уж сам, велик Бог».

«Благослови Батюшка напоследок» — тихо и печально попросил Федя. Отец Фёдор трижды перекрестил его, поцеловал в лоб, развернул и подтолкнул в спину; тот скрылся в темноте.

Затемно, ещё до рассвета, сдвинув пожилины на задах огорода, отец Фёдор вывел две подводы, запряженные крепкими своими лошадьми. Обильно смазанные колёса катились тихо. Село спало, на улицах не было ни души. У первой подводы шла заплаканная матушка, Антонина Васильевна, на подводе стоял сундук и лежали узлы с поклажей. Вторую подводу выводил 12 летний сын Аркадий, рослый крепкий мальчик; на подводе, среди узлов, испуганно жались друг к дружке дочери: 11 летняя Нина и 9 летняя Шура. Послушные лошади шли ровно и тихо. Обернувшись на родное село, отец Фёдор снял шапку, трижды перекрестился на церковь, поклонившись до земли; все перекрестились вслед за ним. Скоро село скрылось из вида в той стороне, где небо начало светлеть.

«Так, Казанский Фёдор Дмитриевич» — посмотрев на бумагу и на стоящего перед ним благообразного крепкого мужчину с длинной бородой в опрятной одежде, проговорил директор льнозавода: — «В церкви служили, батюшка?»

«Погорельцы мы» — тихо ответил тот: — «Учительствовал в школе, село сгорело, школа тоже; вот приехал к родственникам».

«Надомником хотите?» — разглядывая бумагу, переспросил директор: — «Лошадь, телега, сбруя есть? Со льном приходилось работать?»

«Как не приходилось? Всё есть, не беспокойтесь» — заверил его Фёдор: — «Жена, дети помогать будут».

Директор посмотрел снова на заявление, написанное ровным круглым почерком, и почесал в затылке:- «А, может, пойдете в контору делопроизводителем, либо бухгалтером. Человек Вы, я вижу, грамотный, мне таких вот-так не хватает» — он провёл ребром ладони по горлу.

«Нет, не могу» — твёрдо сказал Фёдор: — «Мне лучше поближе к природе, с женой и детьми вместе».

«Жаль, жаль» — сокрушенно пробормотал директор: — «Ну, смотрите, если передумаете, приходите, сразу возьму».

Фёдор посмотрел на его поникшее лицо и примирительно сказал: — «Товарищ директор, если что надо будет, Вы пришлите кого-нибудь с бумагами ко мне, я вечерком поразбираю, только для Вас, никому не говорите. Ладно?» — и повернувшись, вышел.

Директор, облегчённо вздохнув, украдкой перекрестил его в спину, потом мелко перекрестился сам.

Р. XVI.1 Сюжет «Поставление на царство первого царя династии Романовых, Михаила Фёдоровича» на памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде.

Памятник установлен в 1913 году в честь 300 — летия дома Романовых.

Слева направо:Анастасия Романова Захарьина Юрьева, первая жена Ивана IV Грозного, мать царя Фёдора Иоанновича; Алексей Адашев, государственный деятель; патриарх Московский и Всея Русии Гермоген, указывающий на державу в руках Михаила Фёдоровича, которого первый предложил поставить на царство, умер в 1612 году мучительной смертью в польском плену, канонизирован в лике Святых в 1913 году, по слову Данте — отец Михаила (Фёдор Романов Захарьин Юрьев); Царь и Великий Князь Всея Русии, Михаил Фёдорович Романов, родоначальник династии; патриарх Московский и Всея Русии Филарет, (согласно Житий, Константин Романович Волконский), дед царицы — второй жены Михаила Романова, Евдокии Лукьяновны Стрешневой; Афанасий Ордин — Нащокин, дипломат; Артамон Матвеев, государственный деятель, дипломат; Царь и Великий Князь Всея Русии, Алексий Михайлович; Всероссийский император Пётр I Алексеевич; Яков Долгорукий, государственный деятель, военачальник; Иван Бецкой, общественный деятель.

С левой стороны отсутствуют царь Фёдор Иоаннович и все правители Смутного Времени, с правой стороны, после императора Петра I отсутствуют все правители до императрицы Екатерины II. Михаил Фёдорович изображен на навершии памятника в большем размере, в окружении освободителя Москвы князя Дмитрия Пожарского и посадского человека Кузьмы Минина.

Р. XVI.2 Герб Флоренции — Флорентийская красная лилия.

Старинный герб Франции.

Paradiso — Canto XVII. Рай — Песня XVII

Пятое небо — Марс (продолжение)

Qual venne a Climenè, per accertarsi

di ciò ch'avëa incontro a sé udito,

quei ch'ancor fa li padri ai figli scarsi; [3]

tal era io, e tal era sentito

e da Beatrice e da la santa lampa

che pria per me avea mutato sito. [6]

Как вопросить Климену, слыша новость,

Его встревожившую, поспешил

Тот, кто в отцах родил к сынам суровость, [3]

Таков был я, и так я понят был

И госпожой, и светочем священным,

Который место для меня сменил. [6]

Климена — мать Фаэтона, которую тот просил подтвердить ему, что он действительно сын Аполлона, когда молодой Эпаф — сын Юпитера, вздумал это отрицать (Метам. I.748—775).

Тот, кто в отцах родил к сынам суровость — Фаэтон, после гибели которого отцы стали строже относиться к просьбам сыновей.

Поэт хочет узнать свою дальнейшую судьбу из уст своего прапрадеда, и его прекрасно понимают и Беатриче и Каччагвида.