Мать благословила сына на царство Феодоровской иконой Божией Матери, и с этого момента икона стала одна из святынь дома Романовых. В предании об иконе есть такое высказывание, приписываемые Марфе:
«Се, Тебе, о Богомати Пречистая Богородица, в Твои Пречистеи руце, Владычице, чадо свое предаю, и якоже хощеши, устроиши ему полезная и всему православному христианству».
После избрания Михаила русским царем прибыла в Москву и стала оказывать на него сильное влияние. Оно было больше келейным, она практически не выступала в роли соправительницы сына, но оно ярко сказывалось в составе правящей среды при царе Михаиле, в которую Марфа ввела своего племянника Салтыкова Бориса Михайловича, другого родственника Михалкова и др. Её прямое вмешательство известно в отношении дела архимандрита Троице-Сергиевой лавры Дионисия Радонежского по поводу его книжных исправлений, сочтённых ересью. Дионисий был допрошен в её покоях в Вознесенском монастыре, и Марфа изъявила согласие на его суровое наказание.
С воцарением Михаила она поселилась в деревянных хоромах вдовы царя Василия Шуйского и способствовала улучшению участи его вдовы Марии, насильно постриженной в монахини, которая в бытность царицей помогала её семье.
Её власть пошла на убыль, когда Филарет в 1619 году вернулся из плена. Салтыковы были сосланы. Позже упоминается только по делу царской невесты Марии Хлоповой, которая ей была почему-то неприятна.
Погребена Марфа в усыпальнице Романовых — в Новоспасском монастыре.
Предлагаю моему читателю взглянуть на сюжет поставления на царство Михаила Фёдоровича, увековеченный на памятнике «Тысячелетие России», воздвигнутом в ознаменование 300-летия династии Романовых в 1913 году [Рис. Р. XVI.1].
Basti d'i miei maggiori udirne questo:
chi ei si fosser e onde venner quivi,
più è tacer che ragionare onesto. [45]
Tutti color ch'a quel tempo eran ivi
da poter arme tra Marte e «l Batista,
eran il quinto di quei ch'or son vivi. [48]
Ma la cittadinanza, chȏ or mista
di Campi, di Certaldo e di Fegghine,
pura vediesi ne l'ultimo artista. [51]
О прадедах моих скажу лишь это;
Откуда вышли и как звали их,
Не подобает мне давать ответа. [45]
От Марса к Иоанну, счет таких,
Которые могли служить в дружине,
Был пятой долей нынешних живых. [48]
Но кровь, чей цвет от примеси Феггине,
И Кампи, и Чертальдо помутнел,
Была чиста в любом простолюдине. [51]
Это всё, что могу сказать тебе о прадедах, извиняется Каччагвида. Откуда они вышли и как их звали, мне не подобает говорить. От Марса — сына Верховного Олимпийского Бога Зевса (от которого вели род Рюриковичи, как и Римские императоры от Ромула — сына Марса), вплоть до царя Иоанна IV Грозного, последнего Великого Рюриковича, счёт таких, которые могли служить в войске (дворян, годных к строевой службе), можно было определить в одну пятую ныне живущих, проще говоря, дворян было в пять раз меньше, чем простых людей. В войнах тех времён служили лишь рыцари — дворяне, простолюдины в расчёт не брались.
В те времена, говорит Каччагвида, кровь даже простолюдинов была чиста, а сейчас она помутнела от смешанных браков с желтой (Феггине), красной (Кампи) и чёрной (Чертальдо) расами. Он рассуждает, как расист, о чистоте крови белого населения, о том, что знатью (и даже людьми) в те времена цветные расы не считались. В самом деле, оглядываясь на эпоху, наступившую после Рюриковичей, я вижу колонизацию Азии, Африки и Америки представителями белой расы, процветающую работорговлю и геноцид, ставший нормой жизни. Робкое осуждение явлений колонизации, угнетения других народов, геноцида, работорговли и эксплуатации человека человеком началось во время Великой Французской революции, свидетелем которой был Данте, а окончательно эти явления не осуждены и не ликвидированы даже в наше время.
Oh quanto fora meglio esser vicine
quelle genti ch'io dico, e al Galluzzo
e a Trespiano aver vostro confine, [54]
che averle dentro e sostener lo puzzo
del villan d'Aguglion, di quel da Signa,
che già per barattare ha l'occhio aguzzo! [57]
О, лучше бы ваш город их имел
Соседями и приходился рядом
С Галлуццо и Треспьяно ваш предел, [54]
Чем чтобы с вами жил пропахший смрадом
Мужик из Агульоне иль иной
Синьезец, взятку стерегущий взглядом! [57]
Лучше бы ваш город — Священная Римская империя германской нации имел соседями только ту Русь, населённую чистокровным белым населением, говорит Каччагвида и не лез бы дальше пределов Франции (Галлуццо) и Испании (Треспьяно). В целях сохранения чистоты расы опасно иметь соседями дурно пахнущих Африканцев (Агульоне) или Китайцев (Синьезцев), готовых работать за хлеб и медный грош.
Se la gente ch'al mondo più traligna
non fosse stata a Cesare noverca,
ma come madre a suo figlio benigna, [60]
tal fatto è fiorentino e cambia e merca,
che si sarebbe vòlto a Simifonti,
là dove andava l'avolo a la cerca; [63]
sariesi Montemurlo ancor de» Conti;
sarieno i Cerchi nel piovier d'Acone,
e forse in Valdigrieve i Buondelmonti. [66]
Будь кесарю не мачехой дурной
Народ, забывший все, — что в мире свято,
А доброй к сыну матерью родной, [60]
Из флорентийцев, что живут богато,
Иной бы в Симифонти поспешил,
Где дед его ходил с сумой когда-то. [63]
Досель бы графским Монтемурло слыл,
Дом Черки оставался бы в Аконе,
Род Буондельмонти бы на Греве жил. [66]
И если бы народ, подобно дурной мачехе, не забывал о кесаре, не посягал бы на его жизнь, отрубая головы королям, и на Святые устои Веры, то богатые Флорентийцы (Французы) возвращались бы в родные края (Симифонти), где их нищие предки ходили с сумой, украшали бы дарами свою родину, а не искали бы себе добычу на чужих полях. И вечно бы стояли древние графские крепости (Монтемурло) и не иссякали бы в них графские рода, истребленные во времена Великой Французской революции, французские крестьяне (Черки) пахали бы землю и растили урожай в бескрайних (Аконе) полях Франции, а не гибли бы в бескрайних полях России. Тогда не восстал бы новый император Наполеон Буонапарт, а жил бы себе спокойно на родине, в Корсике, в родном Аяччо, в долине речки Гравоны (Гревы) = Valdigrieve.
