Но словно уголь, пышущий огнём,
Господствует над ним своим накалом,
Неодолим в сиянии своём, [54]
Так пламень, нас обвивший покрывалом,
Слабее будет в зримости, чем плоть,
Укрытая сейчас могильным валом. [57]
И этот свет не будет глаз колоть:
Орудья тела будут в меру сильны
Для всех услад, что нам пошлёт господь». [60]
И Свет этот сохранится и умножится, неодолим в своём сиянии, а пламень Солнца, который своим покрывалом обвивает их, станет в зримости слабее, чем плоть, преодолевшая его силу, и не будет колоть глаз.
«И Свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Иоанн 1.5) — как же велико желание Человека смотреть на Солнце, не отрываясь!
Tanto mi parver sùbiti e accorti
e l'uno e l'altro coro a dicer «Amme!»,
che ben mostrar disio d'i corpi morti: [63]
forse non pur per lor, ma per le mamme,
per li padri e per li altri che fuor cari
anzi che fosser sempiterne fiamme. [66]
Казались оба хора так умильны,
Стремясь «Аминь!» проговорить скорей,
Что им был явно дорог прах могильный, — [63]
Быть может, и не свой, а матерей,
Отцов и всех, любимых в мире этом
И ставших вечной чередой огней. [66]
Оба хора мудрецов звучали согласно и умильно, стремясь проговорить: — «Аминь» — по-еврейски означает: — «Да будет так!». Им, в Райском блаженстве дорог и свой прах, и прах отцов и матерей, и всех, ставших вечной чередой огней в этом мире.
Ed ecco intorno, di chiarezza pari,
nascere un lustro sopra quel che v'era,
per guisa d'orizzonte che rischiari. [69]
E sì come al salir di prima sera
comincian per lo ciel nove parvenze,
sì che la vista pare e non par vera, [72]
parvemi lì novelle sussistenze
cominciare a vedere, e fare un giro
di fuor da l'altre due circunferenze. [75]
И вот кругом, сияя ровным светом,
Забрезжил блеск над окаймлявшим нас,
Подобный горизонту пред рассветом. [69]
И как на небе в предвечерний час
Рождаются мерцанья, чуть блистая,
Которым верит и не верит глаз, [72]
Я видел — новых бестелесных стая
Окрест меня сквозит со всех сторон,
Два прежних круга третьим окружая. [75]
Полёт Данте и Беатриче продолжается. Словно багряное небо перед рассветом или закатом, перед ними закружилась красная планета — Марс, в котором кружит следующий, третий хоровод душ, окружая два круга душ Солнца.
Почему этот круг третий? Если не считать грешной Земли, на которой Рая не видно, и не считать изменчивой Луны, спутника Земли, выше которой всё вечно, но «Ничто не вечно под Луной» то Марс будет третьей по счёту планетой от Солнца, следом за Меркурием и Венерой.
Oh vero sfavillar del Santo Spiro!
come si fece sùbito e candente
a li occhi miei che, vinti, nol soffriro! [78]
Ma Bëatrice sì bella e ridente
mi si mostrò, che tra quelle vedute
si vuol lasciar che non seguir la mente. [81]
О Духа пламень истинный! Как он
Разросся вдруг, столь огнезарно ясно,
Что взгляд мой не стерпел и был сражён! [78]
Но Беатриче так была прекрасна
И радостна, что это воссоздать
Мое воспоминание не властно. [81]
Марс в телескоп выглядит огненно ярким [Рис. XIV.1]. После того, как Данте смотрел на Солнце через светофильтр, Марс без светофильтра выглядит нестерпимо ярким. Он отводит глаза от телескопа и встречается с глазами прекрасной Беатриче. Она смотрит на него так радостно, что у него нет сил это воссоздать.
Quindi ripreser li occhi miei virtute
a rilevarsi; e vidimi translato
sol con mia donna in più alta salute. [84]
Ben m'accors» io ch'io era più levato,
per l'affocato riso de la stella,
che mi parea più roggio che l'usato. [87]
Con tutto «l core e con quella favella
chȏ una in tutti, a Dio feci olocausto,
qual conveniesi a la grazia novella. [90]
В ней силу я нашел глаза поднять
И увидал, что вместе с ней мгновенно
Я в высшую вознесся благодать. [84]
Что я поднялся, было несомненно,
Затем что глубь звезды, раскалена,
Смеялась рдяней, чем обыкновенно. [87]
Всем сердцем, речью, что во всех одна,
Создателю свершил я всесожженье
За то, что эта милость мне дана; [90]
Поэт снова смотрит на Марс в телескоп и глаза его, привыкая к яркости свечения, начинают различать подробности на его поверхности. Он истово молится Создателю, вознося хвалу за то, что ему довелось увидеть, совершая как бы жертву всесожжения (гекатомбу).
E non er» anco del mio petto essausto