Песнь, чье начало я произношу:

«Вы, жены, те, кому любовь понятна?»» [51]

Бонаджунта говорит Данте, что в его городе — Санкт-Петербурге, который многие бранят, есть женщина, не познавшая ещё покрывал замужества, с которой поэт найдёт этот город отрадным — Беатриче. Запомни это предсказанье, говорит он; в своё время убедишься, что оно не ложь.

Не веря ещё, что перед ним сам Данте, Бонаджунта спрашивает его об авторстве одной из песен, произнося её начало.

E io a lui: «I» mi son un che, quando

Amor mi spira, noto, e a quel modo

ch’e» ditta dentro vo significando». [54]

И я: «Когда любовью я дышу,

То я внимателен; ей только надо

Мне подсказать слова, и я пишу». [54]

Поэт подхватывает эту песнь, доказывая неоспоримо, что он сам находится перед Бонаджунтой.

«O frate, issa vegg» io», diss» elli, «il nodo

che «l Notaro e Guittone e me ritenne

di qua dal dolce stil novo ch’i» odo! [57]

Io veggio ben come le vostre penne

di retro al dittator sen vanno strette,

che de le nostre certo non avvenne; [60]

e qual più a gradire oltre si mette,

non vede più da l’uno a l’altro stilo»;

e, quasi contentato, si tacette. [63]

И он: «Я вижу, в чем для нас преграда,

Чем я, Гвиттон, Нотарий далеки

От нового пленительного лада. [57]

Я вижу, как послушно на листки

Наносят ваши перья смысл внушённый,

Что нам, конечно, было не с руки. [60]

Вот всё, на взгляд хоть самый изощрённый,

Чем рáзнятся и тот и этот лад».

И он умолк, казалось — утолённый. [63]

Бонаджунта, послушав стихи Данте, грустно говорит о том, что поэту, пишущему на архаичном русском (церковнославянском) языке не с руки (невозможно) пока так писать, как пишут представители «dolce stil nuovo» — «нового сладостного стиля». Но этим и исчерпывается, по его мнению, разница между русской и итальянской поэзией. Ваши перья — перья представителей «dolce stil nuovo»: Данте, Гвидо Кавальканти, Лапо Джанни, Дино Фрескобальди и др.

Именно поэт Иван Барков раскрепостил русский стих, в преддверии появления А. С. Пушкина, гений которого, реформировав русскую речь, окончательно сравнял «русский лад» и «новый сладостный стиль». Данте, дожив до 1815 года, застал самого лицеиста Пушкина и: — «В гроб сходя, благословил» [Рис. Ч. XXIV.1].

Как это было:

Седьмым по счёту, перед комиссией вынырнул, как чёрт из табакерки, смуглый, кудрявый, похожий на обезьянку, мальчик.

«Пушкин Александр» — объявил председатель комиссии: — «Прочтёт стих собственного сочинения: — „Воспоминания в Царском Селе“».

Мальчик, раскрыв рот, уставившись глазами на возвышающегося в центре комиссии высокого седого старика в красном мундире, остолбенел.

«Гаврила Романыч ждут, Александр» — окликнул его председатель комиссии: — «Читай же».

Мальчик встрепенулся и, вскинув правую руку вверх, звонким голосом начал читать:

Навис покров угрюмой нощи

На своды дремлющих небес

В безмолвной тишине почили дол и рощи

В седом тумане дальний лес…

Невнятное бормотание сзади заставило председателя комиссии обернуться. Державин, приподнявшись с места, горящими глазами смотрел на мальчика. Губы его шептали: — «Ныне отпущаещи раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром…».

Голос мальчика звенел от напряжения, лицо побледнело. Державин стоял, опершись на стол руками, широко раскрытыми глазами смотрел на него, восторженно улыбаясь.

О скальд России вдохновенный,

Воспевший ратных грозный строй,

В кругу товарищей, с душой воспламененной,

Греми на арфе золотой!

Да снова стройный глас героям в честь прольется,

И струны гордые посыплют огнь в сердца,

И ратник молодой вскипит и содрогнется

При звуках бранного певца.

Как только голос смолк, мальчик исчез так же быстро, как и появился.

«Где он?» — громко крикнул Державин: — «Приведите его ко мне, я хочу обнять его!»

Секретарь поспешно побежал за мальчиком. Державин обернулся к комиссии. Глаза его сияли, он как будто помолодел.

«Вот вам поэт, господа!» — сказал он: — «Вот тот, кто доведёт Российскую поэзию до мировых вершин. Слава Богу! Теперь можно и умереть».

Из академической статьи:

Державин Гаврила (Гавриил) Романович (1743 — 1816 годы).Ру

сский поэт, представитель русского классицизма. Родился 3 июля 1743 года в Казани, в семье мелкопоместных дворян. Отец — армейский офицер. Родители не обладали образованием, но старались дать детям лучшее воспитание. Державин, родившийся очень слабым и хилым, «от церковников» научился читать и писать. В семь лет, когда семья жила в Оренбурге, его поместили в пансион «сосланного в каторжную работу» немца Розе, где за четыре года, Державин научился немецкому языку, отличаясь «чрезвычайной к наукам склонностью». Ему было 11 лет, когда умер его отец. Вдова с детьми осталась в большой бедности. Переехав в Казань, вдова отдала детей для обучения сначала гарнизонному школьнику Лебедеву, потом артиллерии штык-юнкеру Полетаеву. В 1759 году Державин вместе с братом были помещены в гимназию. Научным предметам, «по недостатку хороших учителей», в гимназии «едва ли», по словам Державина, учили его «с лучшими правилами, чем прежде».

За время пребывания в гимназии он усовершенствовался лишь в немецком языке и пристрастился к рисованию и черчению, оказавшись в числе первых учеников. В начале 1762 года, за два до этого записанный в гвардию, он отправился в Петербург на службу и в марте он был уже в солдатских казармах. Двенадцать лет (1762 — 1773 годы) составляют наиболее безотрадный период в его жизни. Он пристрастился к картам и, живя в отпуске в Москве, проиграл деньги, присланные матерью на покупку имения. Это едва его не погубило: он научился подборам карт, подделкам и прочим мошенничествам.

«Впрочем, — прибавляет Державин, — совесть, или лучше сказать, молитвы матери, никогда его (в „Записках“ Державин говорит о себе в третьем лице) до того не допускали, чтоб предался он в наглое воровство»; «когда не было денег, никогда в долг не играл»; «всегда содержал свое слово свято». «Когда случалось, что не на что было не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водой и марал стихи». «Марать стихи» Державин начал еще в гимназии. Несмотря на то что среди казарменной обстановки Державин «должен был, хотя и не хотел, выкинуть из головы науки», он продолжает «по ночам, когда все улягутся», читать случайно добытые книги, немецкие и русские, начинает переводить в стихах «Телемаха», «Мессиаду». Державина спасает Пугачевщина.