— Возок казённый, — отозвался Никандр. — Совета не убудет. Убудет того, кто попробует на нём ездить: он скрипит на весь квартал и чинен так, что об этом знают шесть человек. Найдётся раньше, чем понадобится. — И добавил, уже без выражения: — Опись поместится в одну строку. Диктовать почти нечего.

— Один обоз, — подвёл ректор, — две кражи, три дня. Совет ещё спросит, зачем мы вообще выезжали, раз всё можно было отдать ближе к дому.

Стражник посмотрел на них с уважением, к которому теперь примешивалось что-то родственное, и махнул: проезжайте. Обоз — теперь в один возок, короче некуда — вошёл под арку. Под аркой было холодно и гулко, полозья простучали по наледи, и с той стороны город ударил разом: светом, гулом и запахом.

Столица оказалась больше, чем она думала, и это при том, что думала она с запасом. И работала быстрее.

* * *

Улицы шли одна из другой, как ящики из хитрого сундука: открываешь большой — внутри три поменьше, и в каждом ещё, и всё полно. Ряды тянулись вдоль мостовой сплошняком — сукно, жесть, свечи, сельдь, пряности, опять сукно, — и у каждого лотка стоял хозяин и не мёрз: наторговал на дрова. Народу было столько, что толпа не расступалась, а перетекала, и возок полз в ней шагом, как ложка в густом меду.

Через реку шёл мост — каменный, горбатый, в два воза шириной, с лавками прямо на мосту: место было слишком дорогое, чтобы просто по нему ходить. Подо льдом внизу угадывалась вода, а на льду — протоптанная наискось тропа. Мост мостом, а ходят понизу. Это она поняла без перевода.

Стража здесь ходила парами и никуда не спешила. Айра проводила глазами одну такую пару, потом вторую и записала в столичные приметы: сытая стража — самая дорогая. Значит, всё, что можно было украсть, в этом городе давно украдено, поделено и переписано на почтенных людей, а работать по мелочи остаются гости да новички. Гостей встречали на тракте. Новичков, надо думать, здесь же и провожали.

Айра сидела у окошка и работала.

Считала она честно, как велено. Мостовая — камень тёсаный, какого в нижнем городе на весь квартал не набрать, а тут им выложены улицы, и полозья по нему не шли — орали. Ряды пахли по очереди: сукном, жестью, свечным салом, сельдью, пряником. Фонари стояли целые, все до одного: не потому, что некому, а потому, что незачем. Замки на лавках висели богатые, кованые, с секретом, — и висели снаружи, напоказ, как серьги. Замок с секретом снаружи — это не замок, это вывеска: «у нас есть что красть». У нас бы такой провисел до темноты. Его же и украли бы в первую очередь, кстати. Вещица-то, дорогая.

Сами вывески писали с позолотой по краю: столица настолько верила в грамотных, что тратила на буквы золото. В нижнем городе буквы рисовали углём, и то не всякому — кому надо, тот и так знал.

Ним, записывай дальше. Недостача тут не больше нашей. Тут она просто нарядней одета.

Племянник, которого утренняя кража освободила от последних обязанностей, сидел на облучке рядом со старшим и крутил головой так, что тот дважды поймал его за ворот — чтобы не выпал в столицу целиком. На третий раз ловить не стал: понял, что это надолго.

— Столица? — спросил ректор. Он смотрел не в окошко — на неё. Никандр напротив листал что-то своё, не слушая.

— Витрина, — честно ответила Айра. — Всё видно, всё нельзя.

— Привыкайте. Завтра в этой витрине выставят и нас. — Он подумал и уточнил: — Постарайтесь смотреться скучно.

— Я — сама невзрачность, в потёртой упаковке.

Ректор осмыслил это со своей всегдашней задержкой в такт — и возражать не стал. Нечем.

Прицениваться к нему самому она давно бросила. Пробовала: всякий раз выходило, что таких денег нет ни у кого, — и оценщик внутри неё обижался и требовал перемерить.

Пальцы грелись в рукавах и просились работать. Она им отказывала — привычно, как отказывают детям в лавке сластей: не сегодня, и не завтра, и вообще мы сюда не за этим. Город был — витрина: смотреть можно, дышать на стекло можно, а трогать нельзя, и нырять нельзя тем более — под стеклом сидел Совет, а Совет как раз собирал тех, кто смотрит по-своему.

Быть скучной оказалось отдельной работой. Скучной — это когда не смотришь на карманы. Она не смотрела. Карманы, как назло, шли навстречу один другого слаще: расстёгнутые, оттопыренные, наивные, — столица носила деньги так, будто их у всех много, и ведь правда много.

Не сегодня, господа. Стойте спокойно: я человек приличный. Почти привыкла.

У площади, где обоз встал — Никандру надлежало отметиться в книге прибытий, а та, по его словам, не ждала, — очередей оказалось сразу три, и все три были не чета воротной.

Воротная очередь хотя бы двигалась. Эти — стояли. Стояли основательно, обжито, со скамеечками, с жаровней на десятерых, с собственным мальчишкой, который бегал за горячим. Очередь у левых дверей стояла за прошениями, у правых — за ответами на прошения, а середина, самая длинная, как выяснилось, стояла записаться в одну из двух первых.

И среди них работал человек.

Он стоял в левой очереди — прямой, степенный, в добротном тулупе. Никуда не торопился: торопиться было не его работой. Время от времени к нему подходили, коротко говорили, он кивал — и очередь его прирастала ещё одним невидимым человеком. Потом пришёл толстый господин в бобровой шапке, сунул ему монету, встал на его место — а он перешёл в правую очередь и встал там с тем же лицом.

Айра засмотрелась, как смотрят на чужую чистую работу.

— Стоялец? — спросила она, когда он оказался рядом с их возком: правая очередь изгибалась вдоль коновязи.

— Стояльщик, — поправил он с достоинством, с каким поправляют чин. — Стоялец — это который стоит и не тает. Нежить, тьфу. А я стою за других. За деньги.

— И как стоится?

— Стоится справно. — Он оглядел её, определил приезжую и смягчился до разъяснений: — Место в очереди — оно ведь как земля. Его застолбить надо, удержать надо, передать надо в хорошие руки. Абы кто не удержит: тут наука. Я вот, к примеру, три места разом держу.

— Как это — разом?

— Ногами, — объяснил стояльщик. — Одно стою, два помню. Меня и очередь помнит: я тут тридцать лет стою. Отца даже похоронил, тут, в очереди. Меня три ведомства в лицо знают. Один письмоводитель при мне вырос, выучился, состарился и помер, — а я всё стою. — Он помолчал — и без хвастовства, как о погоде, прибавил: — Мимо меня прошло больше прошений, чем через любую из этих дверей.

Тридцать лет стоять на одном месте — и чтобы место тебя кормило. Есть чему поучиться. Я пока не поняла, чему.

— А сами вы что-нибудь подавали? — спросила Айра. — За тридцать-то лет.

Стояльщик поглядел на неё озадаченно, как мастер, которого спросили, не шьёт ли он себе.

— Мне-то зачем? — Он пожал плечами. — У меня всё есть.

Всё есть — ишь ты. Первый богач столицы стоял в тулупе, в очереди, и никуда с этого места не собирался.

Тут в левой очереди стало громко. Тётка с корзиной, из которой торчал гусь, наступала на мелкого чиновного человечка. Человечек держался за портфель, как за поручень.

— Не стояло вас тут! — гремела тётка. — Я за бабкой с горшками занимала, а бабка за слепеньким, а этого, — гусь качнулся в сторону человечка, как обвинение, — этого не стояло!

— Я отходил! — пищал человечек. — Я по нужде отходил, это законно!..

Очередь заволновалась и разделилась. Дело шло к разбирательству лет на пять, но тут кто-то крикнул: «Стояльщик! Стояльщик!», — и обе стороны, не сговариваясь, повернулись к стояльщику.

Стояльщик даже не обернулся.

— Стоял. За бабкой. Отходил на два прошения, вернулся по праву. Гусыню вашу видел третьей, и она с тех пор не хорошела.

Очередь выдохнула и срослась. Тётка отступила без единого слова — с приговором не спорят, — только переложила гуся с руки на руку, как переоценённый товар. Человечек прижал портфель к груди и посмотрел на стояльщика так, как в храмах не на всякую икону смотрят.