Айра сидела тихо и грела ладони о кружку.

У стола сошлось. Обознались — и славно, и по лавкам. У неё не сходилось никак: серолицего она видела ближе всех за этим столом. Вчера, в толчее у доски, плечо к плечу. Толпа грела со всех сторон — от него не шло ничего. Лицо можно спутать. Тепло не путают. Особенно то, которого не было.

И вот ещё что. Мортимер за живого не сойдёт и в темноте. А серолицый сходил — всю зиму, у всех, каждый день.

Марга помнит его покойником. Я помню, что от него не грело. И что-то у наших с ней памятей подозрительно хорошее согласие.

Ночью, уже из-под одеяла, Тай спросила в темноту:

— Ты же не полезешь?

— Нет.

— Вот и правильно. — Одеяло завозилось, устраиваясь. — А то у тебя за столом лицо было. Такое, с которым потом будят среди ночи.

— Сплю, — отозвалась Айра.

Врала она тут только про сон.

Приказ по себе она составила ещё за столом, короткий и здравый, — такие приказы она уважала и почти всегда исполняла. Сидим тихо. Дышим через раз. Люди дома Кер перетряхивают академию, как краденый сундук, — пусть трясут без нас. Покойник не наш, беда не наша, Марга обозналась, двор доволен, все спят. Утром занятия, днём кисель, вечером ничего. Скучнее адептки Сол в этих стенах не сыскать, даже если искать с фонарём.

Приказ был принят единогласно.

Исполнять его она легла с чистой совестью и лицом к стене.

Не спалось.

Вопросы пришли, едва она закрыла глаза, — скопом, без всякой очереди. Почему от него не грело. Откуда Марга знает его в лицо. Куда уходит ночью человек, который давно помер. Зачем он встал к ней вплотную и ждал, пока она обернётся.

На все вопросы у неё был один ответ: не твоё дело. Сидим тихо. Отбой.

Вопросы уходили. И возвращались с чёрного хода.

Она перевернула подушку. Полежала на спине — потолок был тёмный и не помогал. Легла к стене — на стене любопытство принялось рисовать ей угол за печью: топчан, полка, пустой гвоздь. Она этого угла в глаза не видела. Оно рисовало в подробностях.

— Ты вертишься, — сонно сказала Тай.

— Это одеяло.

— Одеяло сопит по-другому. — И, уже проваливаясь: — Спи. Утром довертишься.

А хуже прочего — любопытство умело подделывать голоса. Оно заходило голосом ремесла: след стынет, двор к завтрему затопчет всё, что там есть, — по свежему смотрят или не смотрят вовсе. Заходило голосом здравого смысла: узнать — это и есть сидеть тихо, кто предупреждён, тот и тихий. Под конец оно попробовало голос Тай — «а вдруг ему помощь нужна» — и тут перегнуло: покойникам не помогают. Покойников обходят.

Рукам она отказывать умела — наука старая, столичная: не сегодня, стойте смирно. Руки слушались. У любопытства рук не было. Хватать ему было нечем — и оно хватало её всю, от затылка до пят.

Под утро она нашла на него последний приём — тот, что работает с любой жадностью: пообещала. Не сейчас. Потом. Может быть. Когда люди Кер закончат перепись, когда двор забудет, когда зима кончится совсем. Любопытство уснуло где-то на третьем «когда». Она уснула следом — победительницей.

Ноги в этом споре не участвовали. Единственные за всю ночь.

И именно они наутро принесли её на хозяйственный двор.

В столовую она с утра сходила, как приказано, — за киселём и, положим, за Маргой. Марга стояла к залу спиной, при котлах и помощницах, и спина у неё была казённее любой двери: «до утра» оказалось не про это утро. А вот дорога из столовой через хозяйственный двор не лежала уже никаким местом — но у ног обнаружилась своя география, и спорить с ними на ходу было поздно.

Предатели. Обе.

Двор жил вполсилы и вполголоса. Подменный парень принимал дрова — принимал плохо: чурки ехали у него из рук, и никто его не ругал. Своего бы ругали. Лошадей выводили с оглядкой на южную башню: башня со вчерашнего дня числилась стороной, откуда бывает. У ворот стоял человек в тёмно-зелёном сукне — с ведомостью и без всякого дела; дело у него было одно: стоять. Айра прошла мимо скучным шагом и на всякий случай не посмотрела, что у него в руках.

А у колодца стояли вёдра — ничьи теперь. Двор ходил мимо них боком, как мимо чужой беды. Один только нтар никакой беды не видел: примеривался к дужке, отступал, примеривался снова — дужка была больше его втрое. Его не гнали. Ничьё.

— Чего тут ходишь? — спросили от поленницы, без зла, для порядка.

— Мимо иду, — сказала Айра почти правду.

В ночлежную пристройку она зашла без спроса: на «мимо» двор удовлетворился — в такое утро ему было не до гостей. Пахло там ночлегом — овчиной, портянками, вчерашним дымом. Углов за печью было четыре, и три из них жили: развешенное тряпьё, кружка, чей-то мешок с луковицей поверх. Четвёртый — угол Сивого — стоял прибранный, как перед приездом строгой хозяйки.

Топчан. Полка. Гвоздь для куртки — пустой. Одеяло сложено кирпичом, углом к стене: так складывают не постель — сданное имущество. Под топчаном сапоги — правый наперёд левого — старые, латаные, летние. Зимних нет.

Своё, малое, он вымел всё: ни ложки, ни нитки. Казённое оставил до последней тряпки. На полке лежали рукавицы — нетронутой парой, даже бечёвка не снята. Конец зимы, вода, лёд — а рукавицы будто из кладовой.

За задней калиткой снег был истоптан до самой тропы, а в сторону оврага, где ходить некому и незачем, уходила одна цепочка следов. Мужская, широкая, носками прочь от академии. За две ночи след осел и оплыл, но читался: шаг мерный, нигде не сбился, ни разу не развернулся. Не оборачивался. Оборачиваются, когда боятся погони или жалеют, что уходят. Он не боялся и не жалел.

Рядом второй цепочки не было. Никто его не вёл, никто за ним не шёл. Ушёл сам, ночью, налегке — так уходят люди, которые собирались с первого дня.

И вот что не давало покоя, раз уж она всё равно стояла тут и мёрзла. Всю зиму он таскал воду под её окнами — мимо неё, мимо всех, — и она не могла припомнить его ни единого раза: ни лица, ни спины, ни голоса. А за последний свой день здесь — дважды. Утром зацепил её ведром у колодца. Днём встал вплотную в толчее и смотрел, пока она не обернулась.

В толчее толкаются все. Но не все при этом ждут, когда на них посмотрят.

А в ту же ночь — ушёл.

Айра постояла над следом ещё немного, застегнулась от ветра и признала очевидное. Приказ провален по всем пунктам. Любопытство накормлено с руки. А накормленную тварь со двора уже не прогонишь — это вам любой двор скажет.

* * *

До обеда она честно прожила расписанием, и расписание ничего не заметило. С собой она сговорилась на подходе к столовой, быстро и по-деловому: одна проверка — и завязываем.

Сделка была честная, потому что версия у неё имелась всего одна.

Пустоту Айра до сих пор знала за одним человеком — за Кессельроде. Рядом с ним слепнет дар: пять шагов глухого льда, она мерила их собой ещё зимой. На суде такого льда стоял целый зал — и она не увидела в нём ни единого шва, даже своего Знака под сорочкой. Старшая кровь глушит чужое, такими их и растят. Если серолицый той же крови — вся жуть разбирается сама. Мало ли зачем старшая кровь возит навоз. Смирение. Обет. Проигрыш в кости.

Проверяется такое об эталон, а эталон в академии один и ходит по расписанию: к Альене Кер близко не подойдёшь, зато Кессельроде стоит в очереди, как все люди.

Столовая гудела про своё. У южного окна кто-то из второкурсников зубрил вслух, по старинке: до весенних испытаний оставалась неделя. Испытания были годовые — всё, чему учили с осени, академия спрашивала разом, каждый цвет по своим наукам и все вместе по общим, и по итогу решалось, кто увидит следующий курс. После вчерашнего читать с выражением считалось делом для смелых, но сроки были сильнее страха. Вокруг зубрилы сама собой образовалась почтительная пустота.

— Тише ты, — не выдержал сосед, косясь на окна.

— Я тихо.

— Ты вслух!

Второй унесённый слез ещё к завтраку — сам, целый, в обоих сапогах — и сидел теперь у стены, при почёте и киселе. Что ему там читали, допытывался весь стол.