— А животных, Надя, нужно кормить.
Вечером мы, нагрев несколько кастрюлек воды, искупали ребенка. Точнее обтерли, и, вспенив наскоро волосы, облили теплой водой, скорее завернув в полотенце, принялись вытирать и одевать. Из кожаной курточки бывшей владелицы самолета я соорудила ребенку плащик. Не жадная Оля легко поделилась с нами чужими тряпками. Жаль только, что нести мне все самой.
Ночью дождь прекратился, вместо него пошел мелкий грязный снег. Не прекратился он и днем. Я боялась идти, неизвестно, что там ждёт, а тут какая-никакая крыша над головой. Останавливало только то, что стремительно заканчивалась еда, хотя мы и так ели только два раза в день, и понемногу. Про спасателей Оля больше не заговаривала. Я набиралась храбрости, но заставить себя пуститься в путь так и не могла. Все решилось за меня.
На четвертый серый день мы проснулись от грохота. Кто-то стучал по борту самолета. Спасатели! Вскинулась Оля и побежала к выходу, благо спали мы одетыми. Я встала и с опаской пошла за ней. Она уже вышла на улицу, я подошла к двери и прислушалась.
— Смотри Вовк, какая цыпочка! — раздался явно нетрезвый голос. — Давненько мы не имели таких чистеньких. С две недели!
Обладатель голоса пьяно заржал, ему вторил второй мужчина. Оля вскрикнула. Я в панике заметалась. Что делать, куда деваться? Даже спрятаться некуда, да и бессмысленно, не думаю, что Оля станет печься о моем благополучии и промолчит. Я метнулась в комнату. Схватив завернутого в одеяла ребенка, впервые порадовавшись его сонливости и пассивности, и бегом отнесла его в кабину пилотов. Она была сильно разбита, не думаю, что у этих пьянчуг появится желание в ней побывать. Положила спящего ребенка прямо на сырой грязный пол и загородила сломанным креслом. Больше я ничего не могла сделать, а Оля на улице уже кричала. Я схватила нож со стола и затаилась, скрючившись в темноте ванной комнаты. Через пару минут входная дверь привычно взвизгнув отворилась.
Оля кричала, мужики пьяно гоготали. Мое сердце разрывалось от страха и жалости, но я ничего не могла сделать.
— Я эту тащу в спальню! — орал один из них. — Трахну ее, как следует, девочка небось заскучала тут без своего новорусского папочки. И где же он, твой богатей? Сдох! Поэтому трахаться на твоей королевской постельке будем по-пролетарски! Оля вскрикнула, а затем в голос заплакала. А мужик вновь крикнул, уже обращаясь к своему товарищу. — Ищи пока вторую девку, куда она денется с подводной лодки. И выпивку!
Плач Оли стих, наверно мучитель потащил ее в комнату. А шаги второго я слышала. Он прошелся по кухне, посвистывая и не торопясь. Похоже, заглядывал во все углы в поисках меня. Затем зашел в туалет, это напротив ванной. Я услышала, как журчит струя, он справлял нужду, все так же посвистывая. Не давая себе времени на раздумья шагнула вперед, нашаривая рукой массивный, бронзовый подсвечник. Его мы сами сюда принесли, так как ребенок боялся темноты в ванной. Его мы купали, сжигая дефицитные арома-свечи. Дверь скрипнула, выдавая меня, мужчина начал оборачиваться, но я преодолев узкий коридор в один шаг изо всех сил опустила на его голову свое оружие. Мужчина осел на пол, а я не теряя времени захлопнула дверь туалета, и как сумела, заблокировала ее. Подтащила кресло, которое было приготовлено на растопку, и оно плашмя вошло как раз впритык между дверями ванной и туалета. Я тихонько пошла к комнате. Дверь в нее была нараспашку, кровать поскрипывала, Оля чуть слышно скулила. Между ее раскинутых, белеющих в темноте ног, ритмично дергалась голая, худая задница.
Во мне поднялась, закипела глухая злоба. Это она вынудила меня всадить нож немногим выше этой задницы. Вошел он мягко, по рукоять. Мужчина дико закричал, поднялся с постели и, шатаясь, прошел несколько шагов, я отступила назад, а он упал у моих ног.
Ольга плакала сидя на постели, обхватив руками колени, насильник стонал и пытался встать, на заднем фоне раздавались крики проснувшегося ребенка.
— Хватит выть, — бросила я Ольге. — Скорее одевайся, и пойдем отсюда. Второй заперт в ванной, боюсь это ненадолго.
— Ты его не убила? Надя, он может вырваться в любой момент!
— На, держи. Иди и сделай это сама, — я протягивала нож. Оля вспыхнула и принялась торопливо одеваться, с опаской косясь на нож. — Ну, если убивать никто не хочет, значит быстро собирай вещи и уходим.
Сборы не заняли много времени. Мы оделись, Ольга выкатила чемодан на колесиках, бог знает, что в нем было сложено, проверять было некогда. Мои вещи давно были собраны в коляске. Мишке места в ней не хватило, он вновь занял место в своем рюкзаке. Мы покинули самолет, в спальне которого все также стонал раненый мужчина, а дверь ванной сотрясалась от ударов его товарища. Его крики и проклятья еще долго стояли в моих ушах.
— Ну что, куда идем? — спросила я, когда мы вышли на трассу, оставив самолет позади, в дымке тумана. — Хочешь в город? Я уверена, что таких смельчаков там еще порядком.
— Идем в деревню, — глухо бросила Ольга. — В какую сторону?
— Налево, а затем, не сворачивая, еще километров сорок.
Ольга кивнула и повернула к городу. Я нашла в себе силы улыбнуться.
— Оля, налево — это в другую сторону.
Коляска, ребенок и чемодан отнимали все силы. До наступления темноты мы вряд ли прошли больше пяти километров. Никаких знакомых ориентиров я не видела, не было деревьев, каких-либо дорожных знаков. Только исковерканное дорожное полотно. Ночью мы лежали, прижавшись, друг к другу под хлипкой самодельной палаткой, которую сорвал бы первый порыв ветра. К счастью его не было, лишь темнота и серый снег. Я делала вид, что сплю, а Ольга тихо всхлипывала.
— Ты думаешь это навсегда? — спросила Ольга. В практически абсолютной тишине ночи, ее шепот казался чем-то инородным, пугающим.
— Не знаю. Время покажет.
Время ничего не показывало. Мы шли уже несколько дней, не встретив не единого человека, что после событий в самолете меня только радовало. Дорога уходила в серую даль. Когда на асфальте встречались большие разломы, мы шли по подмерзшей земле. Большей частью молчали. Если бы не аэропорт, оставшийся позади, я была бы не уверена, что мы идем по правильной дороге.
— А ты уверена, что мы не пройдем мимо нужного поворота? Не видно же ни хрена, — вновь и вновь спрашивала Оля.
— Не пройдем. Он сразу у моста. Уж реку мы не пропустим.
Мишка вновь температурил и хрипло, надсадно кашлял. Я извела уже весь парацетамол, оставалась пластинка аспирина. Он не особо справлялся с жаром.
На пятый день нашего изнурительного путешествия показалась река. Раньше она была весьма полноводной, теперь от нее остался один лишь ручей. И, слава богу, потому что моста не было, лишь бетонные обломки внизу. Переправа заняла весь день, прыгать по обломкам было сложно, я не раз соскальзывала и падала в грязь. Пожитки переносились поочередно. К вечеру нас догнала коза.
— О, Немезида! — обрадовалась Ольга. — Как замечательно, что тебя не съели.
Коза соглашалась, кивая. Стояла в сторонке от лагеря, и жевала, какой-то серый, и на вид совершенно несъедобный, кустарник.
К вечеру как обычно ударил мороз. Мы привыкли и уже не роптали. Но Мишка горел и отказывался есть. Я вновь и вновь вливала меж его губ теплую воду, но он кашлял и почти не глотал.
— Надя, он же умрет, — плакала Ольга, когда я наскоро растирала ребенка остатками водки. — Надо его покормить, ему надо хотя бы молока!
— И что ты предлагаешь?
— У нас есть коза. У коз есть молоко. Надо ее подоить.
— Погоди, — я перегнулась, и загремела нашими пожитками. Затем протянула ей ведро. — Меня она ближе, чем на пару метров не подпускает. А у тебя ела с рук. Вот в эти руки тебе и флаг, точнее ведро. Дерзай.
Оля взяла ведро и опасливо подошла к козе, протягивая ей печенье. А я подумала о том, что печенье мы уже три дня как доели, и что Оля не так проста, как кажется. Коза захрумкала подношением, а смелая доярка погладила ее по голове. Затем провела рукой по спине, тем самым добравшись до стратегической части — хвостовой, и присела рядом с козой. Я заинтересованно приподнялась на локтях на своем ложе. Через мгновение ведро звякнуло, коза взбрыкнула, а Оля совершила почти идеальное сальто через голову. К утру под ее глазом налился здоровенный синяк, она гляделась в зеркальце и рыдала, а я успокаивала ее тем, что зубы целы.
