Разумеется, внутриведомственная и бюрократическая проверка либо вообще не признавала эти проявления насилия и жестокости имевшими место (так было с Прибалтикой, «колесухой» на Амуре и Алгачами), либо оправдывала их законами и инструкциями (петербургские тюрьмы и Акатуй). А Максимовский верил в правоту этих инструкций (которыми, кстати, в Дерябинской тюрьме и «Крестах» оправдывались убийства заключенных) и истинность чиновничьих проверок, зачастую объявлявших черное белым и белое черным.
Об этих моральных коллизиях в облике главы ГТУ ярко пишет С. А. Савинкова, давшая, на наш взгляд, наиболее объективный его портрет.
В начале апреля 1907 г. она обратилась к Максимовскому с ходатайством о допущении ее посещать вновь открывшуюся (после полуторагодового перерыва) Шлиссельбургскую крепость для оказания материальной помощи политическим заключенным.
16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3;
Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2).
Савинкова пришла на прием к руководителю ГТУ и изложила вышедшему к ней чиновнику суть своего вопроса. Максимовский, вопреки обыкновению, не захотел принять Савинкову и передал, что просьба ее «невозможна к исполнению». Скорее всего, подлинной причиной отказа явился тот факт, что она мать знаменитого террориста1416.
Тогда Савинкова послала начальнику ГТУ письмо с просьбой о встрече. К нему она приложила вышедшие в 1906 г. свои воспоминания «Годы скорби»1417, посвященные трагедиям в ее семье, связанным с политическим преследованием ее сыновей.
Прочтя эти записки, Максимовский, по его собственным словам, был «глубоко взволнован» и тут же сменил гнев на милость, пригласив Савинкову прийти для беседы вечером, и не в какое-нибудь официальное место, а к себе домой1418.
Когда открылась дверь, Савинкова увидела следующую картину:
«Передо мной стоял невысокий господин, в домашнем пиджачке, приятной наружности, с добрым выражением глаз. Он так мало соответствовал представлению о грозном начальнике тюремного управления, что я и не представляла себе, что это он.
— Госпожа Савинкова? Я Максимовский! — представился он.
Мы пожали друг другу руки и сели. Было неловко: уж очень необычно было наше свидание и ни в какие рамки не укладывалось»1419.
Разговор шел непросто. Глава ГТУ откровенно сказал, что если бы не прочел столь тронувшие его мемуары, то никогда бы не принял Савинкову. Заявил также, что между ними стоит очень многое и они далеко не единомышленники. Считает, однако, что можно по-разному думать и оставаться честными людьми. И еще — как человек он понимает Савинкову и ее мотивы и, более того, не видит в ее планах ничего противозаконного.
Максимовский сообщил, что согласен разрешить Савинковой посещать Шлиссельбург «в целях филантропии». Но при этом потребовал от нее соблюдения двух условий: не должно быть, во-первых, никакой общественной огласки ее деятельности, во-вторых, никакого общения с заключенными или попыток
Однако уже следующим утром неожиданно возникло препятствие: для поездок в крепость требовалось согласие столичного губернатора Зиновьева, поскольку Шлиссельбург одновременно находился и в его ведении1421. Максимовский написал Савинковой об этом, говоря, что сам пойдет к Зиновьеву «горячо отстаивать свое обещание». Но, как остроумно выразился руководитель ГТУ, «Вы лицо <...> с крайне опасной фамилией, и боюсь, что ваше желание будет неблагоприятно комментировано»1422.
Тем не менее, дав Зиновьеву почитать «Годы скорби», Максимовский добился благоприятного результата. Еще через несколько дней Савинкова получила официальное извещение о том, что ей можно два раза в месяц посещать крепость для улучшения материального положения политических заключенных.
Она сразу же поехала в ГТУ для уточнения ряда вопросов. На сей раз Максимовский немедленно принял ее. Он разрешил ей спрашивать начальника тюрьмы о нуждах каждого узника поименно, пробовать пищу арестантов и осматривать кладовые, требуя чистоты. Глава ГТУ даже согласился выслать Савинковой список политических заключенных Шлиссельбурга, взяв с нее честное слово, что это останется между ними1423.
Максимовский объявил, что первую поездку Савинкова может совершить в день Пасхи (в 1907 г. она приходилась на 22 апреля): «Что хотите, то и везите из продуктов: пусть и им будет светел этот Великий день». Савинкова, не сдержавшись, ответила: «Но не для тех, кто в кандалах»1424.
Их дальнейший диалог, приводимый в воспоминаниях Савинковой, весьма показателен для личности руководителя ГТУ. Помрачнев, он произнес:
«— Они сами себя лишили свободы. Сами на это шли... Пусть несут бремя того, что заслужили... Не надо было нарушать законы... Они не у бабушки в гостях: это каторга, и вполне заслуженная. Никто не виноват, если они в кандалах.
— Виноваты непереносимые социальные условия... виноваты тяжкие устои... Виновата ненормальность русского быта, — заволновалась я.
Максимовский встал.
— Простите, я прекращаю этот разговор. Мы люди разные, и положение наше разное. Я вас понимаю: может быть, на вашем месте, месте матери революционеров, — я бы говорил так, как вы; но на моем месте я не могу так разговаривать.
Я тоже встала, чтобы уйти. Лицо Максимовского смягчилось.
— Мы снимем на три дня кандалы, — сказал он, подавая мне руку. — Никто в этот день не будет в кандалах»1425.
Собирая — через объявления в газетах с просьбой помочь неким узникам (точнее выразиться было нельзя) и благодаря личным контактам с жертвователями — деньги, продукты и книги, Савинкова начала раз в две недели ездить в Шлиссельбургскую крепость1427. После этого к ней ринулись близкие политических заключенных разных тюрем со своими жалобами и просьбами. Савинкова столкнулась с настоящим морем слез и людских страданий. И, зная ее связь с Максимовским, родственники арестантов видели в ней чуть ли не последнюю надежду1428.
Разумеется, Савинкова постоянно обращалась с разными просьбами к руководителю ГТУ. Он настолько доверял ей, что для экстренных случаев разрешал звонить ему на свой личный телефонный номер. Их общение было таким тесным, что она смогла хорошо изучить его характер. К тому же Савинкова вела дневник, где записывала все свои разговоры с ним, и фрагменты из них неоднократно цитируются в ее записках1429.
Выводы мемуаристки таковы: Максимовский находился явно не на своем месте — в том смысле, что глава ГТУ был намного лучше своего сурового ведомства. Она пишет: «Его должность держала его в тисках: воспитание, привычки, убеждения говорили одно, а природная доброта в сердце — тянула в другую сторону...»1430
Общие воззрения Максимовского ничем не отличались от официальной позиции и не несли в себе даже намека на какой-либо либерализм. Он говорил Савинковой: «Я своего взгляда никогда не изменю: заключенные — преступники! Они должны нести свою кару! Дело суда разбираться, кто в чем виновен, и назначать наказание. Наше дело — исполнять распоряжение суда и не допускать смягчений. Каторга и должна быть каторгой, т.е. самым тяжким из наказаний. Кто идет на заслуженную им каторгу, — не должен рассчитывать на нежное обращение и деликатность. Иначе где же была бы кара?»
Савинкова возражала: «Политики переносят бодро и гордо свою участь. Они не требуют нежностей. Но от нежности до грубого произвола — огромная дистанция. В тюрьмах царит грубый произвол. Заключенным приходится терпеть то, что закон не предписывает: избиение, лишение пищи, брань — обыденные явления...»1431
Максимовский, как мы уже писали, полностью доверял чиновникам собственного управления и считал клеветой сведения о проявлениях жестокости по отношению к арестантам. Он заявлял Савинковой: «У меня в ведомстве нет и не может быть жестокого обращения. Всё по закону».
Савинкова посылала начальнику ГТУ газеты с описанием всяких зверств, рассказывала при встречах о конкретных фактах насилия, произвола, избиений, грубостей, незаконного одевания кандалов и т. п. И в большинстве случаев Максимовский, отбросив собственные предвзятые мнения, производил тщательную проверку и боролся с тюремным произволом1432.
