Такое же впечатление оставляла Зубелевич и у тех, кто знал ее в поздние годы. Ее называли «золотым» человеком. Она скромно жила в небольшой комнате, где хранила книги по педагогике, ботанике, охране природы, а также альбомы с изображением животных. Увлекалась собиранием лечебных трав, делала травяные сборы и настои, которыми лечила всех желающих. Революция и политика остались в прошлом, а в настоящем были «малые» дела на ниве благотворительности, просвещения и помощи ближнему.
Зубелевич участвовала в организации детских домов для детей из бедных семей, бесплатно занималась с отстающими детьми по физике, математике и ботанике, нередко отдавала неимущим детям одежду и даже собственный обед. В 1940-е гг. работала в Лиге охраны природы и Польском ботаническом обществе. И, наверное, сложно было представить себе, что эта женщина, воплощавшая христианскую кротость и милосердие, когда-то вела матросов Кронштадта на штурм крепостных сооружений и была в самой тесной дружбе с Траубергом и ключевыми боевиками ЛБО, готовившими и осуществлявшими террористические акты.
Мемуары такого человека, вдобавок написанные в 1908 г., по свежим следам событий, вызывают абсолютное доверие. Конечно, романтичная 26-летняя девушка могла быть чрезмерно восторженной и о многом писала в излишне приподнятой тональности. Но гораздо важнее другое: Зубелевич, как и Клапина, была человеком тонким, наблюдательным, способным подметить мельчайшие детали, оттенки и нюансы человеческих переживаний и ярко отразить всё это на бумаге. Ценность ее воспоминаний, на наш взгляд, огромна.
Очень ценные свидетельства об ЛБО оставил Янис Акуратер (1876-1937)31, крупнейший латышский писатель первой половины XX века и участник революционного движения в Латвии в 1905-1907 гг., друг Трауберга. Почти всю осень 1907 г. он прожил на дачах в Финляндии, где базировался ЛБО. Акуратер знал Трауберга ближе других мемуаристов, был — как настоящий художник — человеком, тонко воспринимающим окружающий мир и людей, и приводимые им факты — особенно применительно к главе ЛБО и Рогозинниковой — представляют исключительный интерес.
Пятый и последний из мемуарных источников, исходящих из среды революционеров, самый необычный: это роман Николая Калашникова «Взявшие меч», вышедший в английском переводе в 1939 г.32
Калашников рано осознал свое призвание хрониста и мемуариста, запечатлевающего для будущих поколений деяния своих товарищей-революционеров. Еще в 1907 г. он написал два мемуарных очерка, посвященных недавно погибшим членам ЛБО — Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову33. Эти очерки, зачитанные вслух на общем собрании отряда, были восприняты как
своего рода «революционный реквием». «...Реакция моих друзей была немного пугающей, — вспоминал Калашников. — У многих в глазах стояли слезы; казалось невероятным, что я, кого они так хорошо знали, сумел их так поразить». Трауберг обратился к Калашникову с прочувствованной речью, призвав его покинуть отряд и «вернуться в мир с миссией — рассказать людям правду о нас, о том, как мы жили и за что умирали. У тебя <... талант — бессмертное слово. Не закопай его в землю. Иди служи людям другим способом, чем мы». И хотя Калашников — из «ложной гордости», по его позднейшей оценке, — отверг это предложение, слова Трауберга запали ему в душу34.
Когда Калашников уезжал из отряда в Сибирь, Трауберг вновь сказал ему: «Займись тем, о чем я просил тебя. Расскажи правду о нас людям, как ты умеешь, как подскажут тебе твой разум и сердце...»35 Это были последние слова, которые он услышал от своего наставника, — своего рода завещание.
Долгие годы ему не удавалось вернуться к своим мемуарам. Но в 1922 г. в Харбине, куда Калашников эмигрировал, спасаясь от советской власти, он вновь слышит — на этот раз от своей умирающей жены Лидии — призыв исполнить свою миссию, свой долг. «Мне было бы радостно, — так передает он ее слова, — если бы ты сказал: „Лидия, я буду жить, работать, я не испугаюсь однажды рассказать людям правду об этих горестных годах, о себе и о других. О том, как мы работали, сражались, любили, ненавидели, совершали тысячи ошибок и даже преступлений". Понимаешь? Пусть это будет исповедь уходящего поколения молодым, приходящим на наше место. Я знаю, ты это сможешь. Ты должен смочь! Это твой долг перед ушедшими»36. Калашников горячо обещает ей исполнить ее волю и написать эту «исповедь».
Такое же наставление получил он в Харбине от эсера М. Л. Кроля, к которому с юности испытывал «чувство преданности и уважения». «Вам .... советую писать, — сказал ему Кроль. — О нашем времени нужны будут нашим потомкам честные и правдиво написанные документы, в которых они бы видели и наши хорошие дела, и наши ошибки. Это важно, очень важно. .... Это мы можем и должны делать». Когда впоследствии Калашников
издал свой роман, Кроль воспринял это как следование его совету И «гордился этим»37.
Книга Калашникова из-за своего жанра выпала из поля зрения историков. Было известно, что в эмиграции он стал писателем, но никому из исследователей не приходило в голову заглянуть в его роман.
Но можно ли вообще относиться к беллетризованным мемуарам как к историческому источнику?38 Ведь воспоминания Калашникова, собственно, даже не являются воспоминаниями в формальном смысле этого слова, ибо, во-первых, они написаны от лица вымышленного друга автора — Сергея Кускова, который якобы передал их автору для публикации перед тайным отъездом в Россию в 1938 г.39; во-вторых, в них спустя десятилетия после описываемых событий — в качестве прямой речи — воспроизводится множество диалогов и речей разных лиц, многие из которых к тому же скрыты под псевдонимами; в-третьих, автор умалчивает о целом ряде фактов своей биографии, в том числе документам но зафиксированных, как то: о собственной женитьбе в 1902 г., рождении ребенка, расставании с женой, работе на различных предприятиях в разных местах Сибири в 1903-1905 гг. и т д
Целью или, если точнее выразиться, сверхзадачей Калаш никова было показать на примере своей жизни взросление души человека начала XX века. В этом отношении его мемуары представляют интереснейший документ. Друг Калашникова писатель и журналист М. К. Айзенштадт-Железнов (известный под псевдонимом Аргус) имел полное право охарактеризовать его художественную автобиографию как «историю русского революционера повествование о его чаяниях, разочарованиях, стремлениях, победах и поражениях»40. Подобный подход, конечно, отличен от задачи фактологически точного воссоздания событий прошлого, которую ставит перед собой традиционная мемуаристика, и мог потребовать от автора определенной типологизации персонажей или, скажем
по-другому, событийного раскрытия смыслового потенциала ситуаций, который в реальности остался непроявленным.
Всё это требует от исследователя известной осторожности при работе с мемуарами Калашникова. Но, сделав такую оговорку, мы должны сказать, что и фактологическая сторона мемуаров Калашникова, по нашему мнению, большей частью заслуживает доверия, особенно в том, что касается политики и революции. Его книга – с учетом, конечно же, беллетризации, неизбежных ошибок памяти¹ и свойственных любому мемуаристу судящих оценок людей и явлений² – вполне может считаться
историческим источником, причем в ряде случаев абсолютно уникальным, не перекрываемым никакими другими материалами.
Отметим и еще одно, чрезвычайно редкое и на первый взгляд совершенно неожиданное свойство воспоминаний Калашникова. Оставаясь до конца жизни членом ПСР, демократом и противником царского режима, Калашников совершенно не склонен к самовосхвалению и оправданию всего того, что он и его единомышленники делали в прошлом. Еще в 1909-1910 гг. Калашников внутренне расстался с жертвенно-романтическим и террористическим пафосом времен пребывания в ЛБО, сохранив при этом восхищение героизмом и духовной красотой многих членов отряда. Рефлексирующий и постоянно сомневающийся в правильности своего пути, Калашников судит себя (именно себя, а не других) предельно беспощадно, с такой степенью самообнаженности и честности, которую среди революционеров того времени мы, наверное, можем увидеть еще только у знаменитого эсера-террориста Б. В. Савинкова в повести «Конь бледный» и романе «То, чего не было». И эта черта еще более увеличивает ценность мемуаров Калашникова.
