Резовская сказала Шмидт, что занимается уроками, но та ни разу не замечала этого². Вообще эта квартирная хозяйка была очень любопытна и хотела знать о своей квартирантке как можно больше. Этим же отличалась и ее служанка Е. А. Зильбер. Они заметили много интересного.

К Резовской приходило немало людей. В частности — ее родственники (сестра, брат), латыш средних лет с черной бородой в круглой шляпе (Трауберг), молодой человек с небольшими черными усами (Фельдман) и инженер в форменной фуражке (Белоцерковец). Карл заходил на квартиру почти каждый день, принося завернутые в газетную бумагу пакеты и разговаривая с девушкой по-латышски. На ее имя также присылалось множество писем.

Через некоторое время Резовская уехала на две недели (предположительно — в Удельную с заездами в Финляндию), сославшись на необходимость поправить здоровье. Вслед за этим к хозяйке зашла сестра квартирантки — Альма — и от имени больной попросила разрешить всем ее знакомым беспрепятственно входить в занимаемую ей комнату. Шмидт согласилась. В результате Трауберг, Фельдман и Белоцерковец продолжали посещать квартиру, вскрывая пришедшие послания и забирая их с собой^3.

По возвращении Резовской хозяйка обратила внимание на ее цветущий вид, что никак не вязалось с версией о ее болезни. Кроме того, все разговоры с пришедшими она вела очень тихо, так что Зильбер, любившая подслушивать, ничего не смогла услышать. Когда не было гостей, Резовская по целым дням читала книги. Шмидт стало очевидно, что Резовская нигде не работает и при этом странным образом не нуждается в деньгах.

Подозрительность Шмидт не осталась тайной для Резовской. Уехав 30 июня 1907 г. в Териоки, она на следующий день сообщила Фельдману, что собирается съезжать со своей квартиры и ее новым адресом станет набережная Мойки, д. 36, кв. 28. Резовская попросила Фельдмана навещать ее теперь в Петербурге только на новом месте. Фельдман должен был передать эти сведения Белоцерковцу¹⁰⁷².

Но вслед за этим Резовская допустила два серьезнейших конспиративных промаха. Во-первых, она собиралась еще вернуться на старую квартиру — возможно, чтобы забрать свои документы и два метательных снаряда. И, во-вторых, что самое важное, Резовская вообще повела себя не как боевик, а как потерявшая голову влюбленная девушка. Вместо того чтобы немедленно встретиться с Траубергом и сообщить ему о предполагавшихся изменениях, она после свидания с Фельдманом отправилась... к своему сердечному другу — Калашникову.

Приехав на дачу в Териоки, где жили Калашников и Измайлов, Резовская заявила, что пробудет с ними целый день и здесь же переночует. Калашников вспоминает: «Мы были в восторге. Поскольку погода была отличной, мы приготовили обед на троих и отправились в лес. Это был пикник не конспираторов, а обычных людей, наслаждающихся в выходной день всеми красотами природы. Вечером, по возвращении домой, мы пели народные песни и говорили о будущем, когда свершившаяся революция вернет нас к нормальной трудовой жизни. Утешительные мечты были подобны мыльным пузырям, которые дети для забавы пускают в воздух».

Калашников продолжает: «...Это был восхитительный вечер, не омраченный ни единой мыслью об опасности. Потом, когда Измайлов ушел спать, мы с Эммой сидели вдвоем на веранде на низеньком соломенном диване, слушали голоса леса и наслаждались нашей близостью. Мы просидели там до утра, до восхода солнца, спать совсем не хотелось. Потом она ушла. На перекрестке дорог она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась. <...> У меня не было никакого предчувствия беды»¹⁰⁷³.

Между тем вечером 30 июня Шмидт и Зильбер решили осмотреть вещи Резовской. Они обратили внимание на две странные коробки в шкафу, в которых находились медные трубки, затянутые ватой, и еще какие-то предметы. Дамы позвали местного дворника, и тот предположил, что это взрывчатые устройства¹⁰⁷⁴. Тогда была вызвана полиция, устроившая в комнате настоящий обыск. Выяснилось, что у Резовской действительно хранятся бомбы, вдобавок полностью готовые к использованию¹⁰⁷⁵.

В квартире оставили засаду. И как только 2 июля Резовская вернулась в свое жилище, она тут же была задержана¹⁰⁷⁶. Тем временем Фельдман послал — на железнодорожную станцию Санкт-Петербург — Белоцерковцу открытку с извещением о перемене места встреч (с ним так и было условлено на этот случай). Затем к шести часам вечера 2 июля отправился на свидание с Резовской по ее новому адресу. Однако ему сказали, что здесь такая не проживает. Разыскивая ее, он обошел еще несколько квартир и даже соседние дома, но без результата. Поскольку на половину восьмого вечера у него была назначена встреча с Траубергом на второй явочной квартире, Фельдман поехал туда¹⁰⁷⁷.

Часы пробили восемь, потом девять, десять, но Трауберг не появлялся. Глава ЛБО никогда не опаздывал на явки, поэтому Фельдман сильно волновался и всё более проникался уверенностью в его аресте. Наконец в одиннадцатом часу ночи Фельдман услышал твердые, размеренные шаги Карла. Вспоминая об этом, мемуарист пишет: «Я бросился к нему, и мы крепко обнялись. Наступило долгое, насыщенное радостью молчание»¹⁰⁷⁸.

Что же случилось с Траубергом в этот вечер?

К 6 часам вечера он пришел к Резовской, чтобы дать ей поручение. В комнате его задержал городовой¹⁰⁷⁹. Глава ЛБО показал паспорт на имя Трентовиуса¹⁰⁸⁰ и заявил, что Резовская просто его знакомая. Не подвергаясь личному обыску, он в сопровождении

городового был отправлен в участок, находившийся на Садовой улице. По дороге Карл дал городовому 25 рублей и попросил пустить в ближайшую уборную, на что тот согласился. Трауберг вошел в туалет и уничтожил свой блокнот, где было зашифровано множество важных записей.

Потом они вместе поднялись на второй этаж дома, где располагался участок, и городовой передал Трауберга дежурному помощнику пристава¹⁰⁸¹ (по другим данным — околоточному надзирателю¹⁰⁸²). В глубине комнаты за столом сидела Резовская. Зная, что Фельдман тоже собирался прийти к ней в 6 часов, глава ЛБО ждал, что вот-вот приведут и его. Внезапно зазвонил телефон. Дежурный, повернувшись спиной к задержанному, начал громко кричать в трубку. Карл тихо и спокойно взял со стола свою шляпу, быстрым шагом направился к двери, спустился по лестнице, прошел через двор, пересек Садовую улицу, вышел на Екатерингофский проспект и зашел в первую попавшуюся парикмахерскую¹⁰⁸³.

Там Трауберг побрил себе бороду и, чтобы оставаться подольше, вымыл голову какой-то пахучей жидкостью. Из окна он видел, как городовые бежали по проспекту с криками: «Держи его, держи». Проделав в парикмахерской еще какие-то манипуляции, Альберт вышел на Садовую улицу, сел в трамвай и долго кружил по Петербургу, чтобы замести следы. Убедившись, что за ним нет слежки, он решился прийти на Удельную.

Глава ЛБО стал обсуждать с Фельдманом дальнейшие действия. Оба они понимали, что оставаться в Петербурге Карлу никак нельзя, но и ехать поездом в Териоки было крайне рискованно. Он всё же выбрал второй вариант, так как считал, что охранка не имеет понятия о том, что за человек бежал из участка. На всякий случай он сообщил Фельдману те сведения по делам отряда, которые были известны ему одному. Затем Альберт покинул квартиру, намереваясь уехать первым же — еще ночным — рейсом.

Фельдман не спал всю ночь. Утром он получил «условную открытку» от Карла, говорящую о том, что он находится в полной безопасности в Териоках¹⁰⁸⁴.

Когда Трауберг пришел к Калашникову, тот сразу понял по его лицу, что случилось. Калашников был очень подавлен

и полностью ушел в личное горе. Через несколько дней, наведя справки, Трауберг сказал ему: «Я говорил с одним из адвокатов, специалистом по политическим процессам, рассказал ему об Эмме, и он уверил меня, что ей можно предъявить только пособничество. Никакого прямого обвинения в каком-либо террористическом акте ей не выдвинут. Худшее, что ей грозит, — несколько лет каторги. Это слабое утешение, но всё же не безнадежность. Она молода и выйдет из заключения полной сил — и, может быть, вы снова повстречаетесь»¹⁰⁸⁵.