Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.
этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили862.
19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»863.
Никто не был наказан за эти ошибки — ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.
Третий вопрос — как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.
Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним — Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»864.
Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.
Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и — шире — к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,
вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»865.
После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность»866.
В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить трудно больного»867.
Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем — даже «государственной необходимостью» — оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.
Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между
прочим, — это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только — а не государство — и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.
Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией — „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»868.
Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек — А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.
Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание — жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли869.
Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был
пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный — погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика870.
Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны871. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.
Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.
К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа — осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены872. Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов — Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября873.
Было решено придать девять человек — восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову — военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых — Тубелевича,
