1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)⁸¹⁸.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос — А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»⁸¹⁹.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте⁸²⁰.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, — иначе они являются актами мести и холодной жестокости⁴.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя⁸²¹.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь — и уже в более категоричной форме — возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»⁸²².

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»⁸²³.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину⁸²⁴. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров — т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»⁸²⁵.

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»⁸²⁶.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности⁸²⁷. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им был беспощаден»⁸²⁸.

Разумеется, человек, у которого от взрыва бомбы едва не погибли дети, имел полное право на ненависть к тем, кто устроил это покушение. Но понятие «революционер» — необычайно широкое, и члены БОМ — лишь очень небольшая часть тогдашнего революционного слоя. Между тем законодательство о военно-полевом правосудии затрагивало куда более глобальные вопросы, нежели месть конкретной террористической группе.

Утвержденные 19-20 августа 1906 г. «Высочайшие повеления» об учреждении военно-полевых судов были опубликованы только 25 августа, на следующий день после пространного правительственного сообщения⁸²⁹. В самом начале этого документа перечислялись террористические акты, совершенные летом 1906 г. различными революционными организациями — ПСР, БОМ, Боевой организацией ППС («Польская социалистическая партия — революционная фракция» во главе с Ю. Пилсудским)⁸³⁰.

Потом декларировалось: «...Злодейства должны пресекаться без колебаний, <...> если государство не дает им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу».

Далее утверждалось, что обыкновенное судопроизводство «не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных». В связи с этим учреждаются военно-полевые суды с особыми полномочиями. Затем

шла многозначительная фраза, к которой мы еще вернемся при анализе речи Столыпина во II Государственной Думе в защиту военно-полевой юстиции: «...Болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к ней государственного организма с целью побороть зло без ущерба для жизненности государства»⁸³¹.

Дальше в сообщении говорилось, что «борьба с крамолой» есть лишь средство «обеспечения свободы жить и трудиться», а цели правительства — это «проведение в жизнь освободительных реформ»⁸³², некоторые из которых — свобода вероисповедания, гражданское равноправие, неприкосновенность личности, расширение местного самоуправления — действительно выглядели очень либеральными⁸³³.

Генерал-губернаторам или другим главноначальствующим в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, предоставлялись следующие права: «...В тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду»⁸³⁴. Что это за «случаи», в «повелениях» не разъяснялось.

Распоряжение о предании суду следовало в течение суток после совершения преступления. Получив эту бумагу, начальники гарнизонов, отрядов, главные командиры или командиры портов учреждали военно-полевой суд. Туда входили пять человек из числа строевых офицеров. Один из них должен был председательствовать на суде. Каких-либо юридических знаний от этих людей не требовалось. Разбирательство начиналось сразу после формирования суда, проходило при закрытых дверях и должно было длиться не более двух суток. Адвокатов подсудимым не полагалось; защищать себя они могли только сами. Более того, ни в одном из документов о военно-полевых судах не упоминается прокурор — он тоже отсутствует в этом учреждении⁸³⁵.