Фельдман ничего не пишет о Яковлеве и дает другую версию событий. Выполняя поручение главы ЛБО, он и Карташёва установили, что адмирал проживает на углу Таврической и Сергиевской (ныне — Чайковского) улиц. Наблюдая за его домом, они выяснили, что в определенные часы Дубасов — чаще всего в сопровождении некоей девушки — гуляет в саду. Там вообще в эту пору было многолюдно434.
Думается, что Фельдмана спустя четверть века подвела память и, скорее всего, он и Карташёва только проверили уже известные им сведения о прогулках адмирала в Таврическом саду и оценили ситуацию на предмет совершения покушения.
Вопрос о террористическом акте был поставлен на собрании отряда, и два его члена — Пётр Воробьёв и Николай Лиходедов — вызвались убить Дубасова. Их предложение приняли, но с одним условием — действовать револьверами и лишь тогда, когда адмирал будет гулять один435. Патсюк со слов хорошо осведомленного Н. И. Добржинского — помощника руководителя боевых дружин одного из районов при Петербургском комитете ПСР — сообщает, что вначале рассматривался план бросать в адмирала бомбу, но он был оставлен из-за того, что в саду всегда гуляло много детей и посторонней публики436.
Забегая вперед, скажем, что Воробьёв и Лиходедов нарушили постановление отряда и осуществили покушение совсем не так, как намечалось.
О личности Лиходедова неизвестно ничего. Другой боевик, Пётр Алексеевич Воробьёв, по социальному происхождению был мещанин посада Сергиево Московской губернии. Осенью 1906 г. ему было 18 лет437. К сентябрю этого года Воробьёв жил под своим именем в Петербурге, состоял членом ПСР и находился во главе боевой дружины Николаевской железной дороги438. Подобные дружины должны были в случае вооруженного восстания взрывать мосты, приводить в негодность сооружения, защищать митингующих, оказывать сопротивление войскам439. Начальником всех эсеровских железнодорожных боевых дружин Петербурга был Я. О. Гавронский, подчинявшийся уже напрямую Михалевичу и Рутенбергу440.
На 20 сентября 1906 г. Гавронский наметил крупную экспроприацию, в которой собирался участвовать Воробьёв. Она была одобрена Михалевичем. Планировалось ограбить казначея Отдельного корпуса пограничной стражи Месаксуди, который в этот день привозил в штаб пограничников около 20 тысяч рублей казенных сумм441.
Экспроприация предполагалась без крови и убийства: в казначея и офицера надо было бросить нюхательный табак и затем
выхватить сумку с деньгами. Стрелять из револьверов разрешалось только в самом крайнем случае для самообороны442.
Кулагин также свидетельствует, что в середине сентября 1906 г., т. е. еще до намечавшегося ограбления, Михалевич обсуждал с боевиками будущие террористические акты. Когда речь зашла о покушении на Дубасова, присутствовавший при этом Воробьёв тут же изъявил согласие взять на себя убийство адмирала444.
***
Согласно воспоминаниям Фельдмана, Воробьёв и Лиходедов в течение нескольких дней наблюдали за прогулками Дубасова, однако он всё время гулял не один, и покушение откладывалось445.
Наконец 2 декабря 1906 г. попытка убить адмирала всё же произошла446. В этот день Дубасов пошел в Таврический сад один.
Но в саду находилось много женщин с детьми, поэтому Воробьёв и Лиходедов сидели на скамейке, поджидая, когда адмирал будет проходить мимо них. Они были вооружены револьверами системы браунинг и на всякий случай имели при себе маломощные взрывные устройства — то ли для точечного попадания в Дубасова, то ли для задымления и создания паники.
Однако примерно в половине первого часа дня в направлении адмирала неожиданно раздались револьверные выстрелы, не достигшие цели. Как сообщает Фельдман, стрелял некий максималист, благополучно потом скрывшийся с места происшествия447.
Боевики ЛБО потеряли самообладание и, побежав к Дубасову, открыли по нему огонь. Но ни одна из их пуль не попала в цель. Тогда оба бросили в адмирала свои снаряды. Один из них, разорвавшись, слегка контузил правую ногу Дубасова, и тот упал. Другой пролетел мимо, и взрыв никому не причинил вреда.
Женщины и дети в ужасе разбежались. К террористам кинулись городовые, сторожа и всегда находившиеся в саду во время прогулок адмирала агенты Петербургского охранного отделения Воробьёв и Лиходедов были схвачены, причем в задержании одного из них участвовал и сам Дубасов, поднявшийся с земли. Любопытно, что, когда схватили первого из боевиков, он крикнул второму: «Стреляй в меня», на что тот ответил: «Нет патронов» и побежал вглубь сада, где и был арестован448.
Террористов доставили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости449. Личность Воробьёва была тут же установлена, а в Лиходедове из-за ошибки дворника признали проживавшего ранее с Воробьёвым некоего В. В. Березина450.
На следующий же день их предали военно-полевому суду, который проходил прямо в тюрьме. Суд начался в 12 часов дня и продолжался три с половиной часа. Все свидетели подтвердили вину подсудимых. Когда председатель суда спросил Воробьёва
и Лиходедова, не желают ли они дополнить сказанное свидетелями, те ответили отрицательно451.
Суд приговорил обоих боевиков ЛБО к смертной казни через повешение452.
После суда произошел эпизод, свидетельствующий о том, что Дубасов, проявивший себя столь беспощадным во время подавления Декабрьского восстания 1905 г. в Москве, был всё же человеком далеко не однозначным и подчас способным на милосердие. Он попросил императора не предавать казни покушавшихся на него боевиков, так объяснив свою позицию Витте: «Я перед собою так и вижу эти добрые, но безумные глаза; безбожно убивать таких невменяемых юношей»453.
Николай II колебался и запросил мнение Столыпина. Тот написал ему 3 декабря:
«Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос Ваш: „Что Вы думаете?“ всеподданнейшей просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано.
Мне понятно нравственное побуждение Дубасова, но когда в Москве мятежники покушались на чужие жизни, не он ли железною рукою остановил мятеж?
Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови, благость Вашего Величества да смягчает отдельные, слишком суровые приговоры, — сердце царево — в руках Божьих, — но да не будет это плодом случайного порыва потерпевшего!»454
Император послушался совета премьера и 4 декабря 1906 г., когда, кстати, Воробьёва и Лиходедова уже казнили, сообщил Дубасову о том, что не может разделить его точки зрения в вопросе о милости для террористов455. Николай II добавил: «Полевой суд действует помимо Вас и помимо меня, пусть он
действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может». Далее царь почти дословно повторял последнюю часть аргументации Столыпина в защиту казни456.
Воробьёв и Лиходедов были повешены 4 декабря в 6 часов 45 минут на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга457. Согласно акту о казни, перед ней Воробьёв и Лиходедов приняли напутствие от протоиерея лейб-гвардии Московского полка Алексия (Василенко), но «принять Св[ятые] Дары отказались»458.
Воробьёв еще вечером 2 декабря написал короткое прощальное письмо своей матери М. И. Воробьёвой, проживавшей в Петербурге459. Оно не было передано по назначению и осталось лежать в полицейском деле о покушении на Дубасова. Приведем полный текст этого послания:
«Прощайте, дорогая мама, дорогая сестра и дорогие братья, не плачьте обо мне и не тоскуйте. Прощайте, дорогие знакомые и товарищи. Я сильно вас всех любил и, умирая, думаю только о вас и дорогом народе.
