из партии. При этом экспроприации казенных сумм были разрешены, но только под строгим контролем и руководством ЦК ПСР³⁵³.

В связи с этим Левенсон собирался выйти из партии перед совершением частной экспроприации и в случае поимки объявить себя обычным уголовником. В период, когда ЛБО страдал от недостатка средств, агитация Левенсона пришлась как нельзя кстати, имея некоторый успех. Трауберг не соглашался с Левенсоном и, в частности, заявил, что его действия в качестве полууголовника вызовут осуждение со стороны тех, кто знал его «как честного, идейного политического борца»³⁵⁴.

Дальнейший их разговор воспроизведем дословно по мемуарам Калашникова.

Левенсон ответил Траубергу с едким сарказмом:

«—У меня есть только одно убеждение: всё, что я делаю, должно быть направлено на уничтожение врагов народа и на торжество революции. Какое мне дело, если пара дураков оценит мой поступок в рамках своих узких, тупых воззрений?

— Но ты... ты самый узкий фанатик, какого я когда-либо встречал! — воскликнул Карл.

— Можешь считать меня фанатиком, а я считаю себя человеком, преодолевшим ваши предрассудки и создавшим новое мировоззрение.

— И каково же оно?

Левенсон бросил на Карла суровый взгляд и произнес, нарочито отчеканивая каждое слово:

— Если мы хотим принести счастье будущим поколениям, невозможно, подобно всем вам, останавливаться на полпути. У вас нет силы побороть в себе старые принципы христианской морали. Они, как моль, разъедают ваши души. Вы и христианским путем не следуете, и не пролагаете с нами пути новой морали. Вы где-то посередине. Вы одобряете отнятие жизни у врага, а отнять его собственность колеблетесь. Где тут логика? Ее нет. И не моя вина, а ваша, что, совершая экспроприацию во имя революции, я должен скрывать свой подлинный символ веры... Но о чем спор? Какое значение имеет индивидуальная жизнь в великом процессе построения общества? Никакого.

— То, каким ты изображаешь новое общество, кажется мне ужасным, — взорвался Карл. — Если бы я верил, что подобная

химера может стать реальностью, я бы скорее боролся с тобой, чем с царем.

— Ты революционный романтик, подобно большинству остальных, — не смутившись, настаивал Левенсон. — Ты хочешь „капитал приобрести и невинность соблюсти", хочешь совершить революцию в белых перчатках»³⁵⁵.

Сложно не согласиться с Левенсоном и в заключительной части его речи, и в рассуждениях о том, какую своеобразную — с точки зрения последовательного и беспощадного революционера — мораль исповедовали Трауберг и его соратники. Но эта непоследовательность и своеобразие, на наш взгляд, придают особую ценность личности Трауберга, делая его фигуру сложной, неоднозначной, далекой от прямолинейного революционного фанатизма, который позднее привел Левенсона в стан большевиков.

Другой характерный для Трауберга эпизод, относящийся к более раннему времени — ноябрю или началу декабря 1906 г., — красочно описал в своих воспоминаниях Шнееров.

Карл попросил Шнеерова присутствовать при разговоре с бывшим матросом, участником восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Он хотел вступить в отряд и был рекомендован членом ЛБО Н. Егоровым, тоже моряком из Кронштадта. Шнееров принес с собой вечерние петербургские газеты и обратил внимание Трауберга на следующую заметку: «В одном пустыре в Заводском районе найдено тело околоточного надзирателя, убитого из револьвера. Причина убийства не установлена и никаких следов убийц не найдено. После покойного остались жена и двое детей».

Матрос опоздал на два часа. Газета с заметкой об убийстве надзирателя лежала на столе, и вошедший начал ее читать. Трауберг исподлобья смотрел на него. Прочитав, моряк отодвинул

газету. Последовавший за этим диалог мы воспроизводим почти дословно.

«Вдруг Карл спросил:

— Почему вы убили надзирателя?

Я смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая, затаив дыхание. Что это? Наитие? Или способ огорашивания? Я ждал, что матрос ответит, что он ничего не знает. И вдруг я слышу:

— Надзиратель, мне казалось, шел за мною.

— Я не могу знать. Было темно. Проходя мимо фонаря, я заметил блестящие пуговицы и эполеты. Когда я повернул в переулок, он тоже повернул, и я решил, что он следит за мною. Когда мы подошли к пустырю, я повернулся лицом к нему и выстрелил...

— А разве вы не могли просто скрыться, перепрыгнув через какой-нибудь забор?

— Ну да, после выстрела я это и сделал. И скрылся. Да что вы расспрашиваете? Ведь это был только околоточный, полицейский...

— Только околоточный! — Карл прошептал чуть слышно. Он побелел и сразу осунулся. Сидел с закрытыми глазами. Видно было, что делает усилие над собою. Борется.

Мы сидели молча. Прошло некоторое время. Каждый углубился в свои думы, в свои мысли...

— Что с вами, товарищ? Чего вы взъелись? Одним полицейским меньше. Разве „они“ нас жалеют? Не преследуют? Не хватают почем зря?

Матрос искренне недоумевал. <...> Вдруг Карл тихо, цедя слова, спросил:

— Товарищ, какая разница между карателем-террористом и простым убийцей? И то и другое ведь — убийство. Это, товарищ, не только знать нужно, это нужно чувствовать. Взять на свою совесть убийство — дело тяжелое... Те, для кого убивать легко, не должны идти в террор. Если бы это было так — не было бы разницы между нами и „ими“».

Шнееров пишет, что в точности запомнил каждое слово главы ЛБО — как заповедь.

Матрос не был принят в отряд³⁵⁶.

М. С. Фельдман повествует об этой истории несколько иначе. Он называет имя моряка — Андрей — и говорит, что тот сразу же произвел впечатление хотя и смелого, но чрезвычайно неуравновешенного человека. Он поехал в Петербург из Финляндии, где тогда базировался отряд, с целью увидеться с родными. Вернулся навеселе и рассказал об убийстве надзирателя Фельдману (скорее всего, уже после Трауберга). При этом Андрей настаивал, что околоточный был его «старый знакомый», узнал его и хотел арестовать. У Фельдмана остался очень неприятный осадок от этого разговора. Он также пишет, что вопрос о приеме Андрея в ЛБО решался на общем собрании отряда и все единогласно высказались против него. После этого Андрей ушел к анархистам, участвовал в ряде экспроприаций, проявляя исключительную храбрость. Впоследствии он был схвачен и повешен³⁵⁷.

Уточнения Фельдмана говорят о том, что решение об отводе Андрея принимал не один Карл и оно диктовалось не только моральными, но и прагматическими соображениями. Однако лично для Трауберга всё же этическая сторона играла в данном случае решающую роль. И весь этот эпизод очень ярко показывает его характер и нравственный облик. Ведь оснований ненавидеть российскую полицию он имел гораздо больше, чем моряк-убийца. Однако глава ЛБО был человеком совсем иного склада.

Первоначальные условия существования отряда

Первое собрание членов ЛБО состоялось в начале ноября 1906 г. в Выборге на даче адвоката П. Н. Переверзева (будущего министра юстиции Временного правительства). В него первоначально входило всего семь человек: сам Трауберг, Н. С. Калашников, А. И. Карташёва, Э.-М. Я. Резовская, Б. С. Синявский, М. С. Фельдман и А. Я. Шенберг³⁵⁸.

Трауберг произнес небольшую речь, которую Фельдман спустя четверть века воспроизводил так: «Пусть не смущает вас такой небольшой состав нашего отряда. Всякая боевая организация не должна разбухать, она должна быть эластичной, сильно спаянной, чтобы быстро решать все вопросы, связанные с ее деятельностью. Нечего сомневаться, что приток желающих идти в террор будет велик. Из подходящих кандидатов и будет организована та

периферия, из которой мы будем, по мере надобности, пополнять основное ядро. Требуется самое тщательное ознакомление с каждым кандидатом. Прием нового товарища в основное ядро может быть произведен лишь по единогласному решению всех членов»³⁵⁹.