Ю. М. Зубелевич цитирует отрывок из послания Трауберга к товарищам, относящегося к 11 мая:
«Вчера кончились прения сторон, сегодня будет объявлен приговор, и через день, через два, прежде чем эта записка дойдет по назначению, труп мой, один или с трупами некоторых товарищей, будет покоиться на Лисьем Носу среди трупов дорогих моих соратников. <...>
А я? Я буду душой среди вас до того мгновения, когда петля лишит меня сознания. А теперь жму руки и целую. Привет мой всем товарищам. Светлых дней, кипучей работы желаю возможно скорее»2.
Около часа ночи 16 мая Трауберга и Масокина отправляли из Трубецкого бастиона в Лисий Нос. По свидетельству Иванишина, глава ЛБО был по-прежнему спокоен и «твердо расписался в денежной книге и на описи вещей, а Масокин дрожал, перо прыгало по бумаге и еле расписался»3.
Казнь состоялась в 3 часа 35 минут. Тела повешенных, как и обычно, были преданы земле рядом с местом казни4.
Раупах воспроизводит рассказ своего знакомого, родственник которого присутствовал в Лисьем Носу во время исполнения приговора над Траубергом и Масокиным: «...Увидев виселицу, Масокин вдруг потерял душевное спокойствие, стал убиваться и зарыдал, как ребенок. Трауберг подошел к нему, обнял, прижал его голову к своей груди и всеми силами старался облегчить душевные страдания своего предателя»5.
Капитан, как и положено, покинул свой корабль последним.
«Мне выпала роковая доля посылать своих самых близких дорогих людей на смерть и по их трупам взойти на эшафот».
Konstants Z. Georg Šenberg (1915-1989). Lр. 31. Перевод Т. Пумпуриньша; курсив наш.
ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 14.
Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 511.
ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 316, 317.
Раупах Р. Р. фон. Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 78.
Заключение
В завершение хотелось бы предложить свое видение нескольких проблем, поднятых в книге. Первая из них — имел ли ЛБО право бороться против власти, существовавшей в Российской империи в 1906-1908 гг., и вести эту борьбу методами революционного насилия, посредством террористических актов?
Еще во второй половине XVIII в. передовая общественная мысль Европы выдвинула гуманитарные ценности, которые представляются нам (и представлялись ЛБО) истинными и справедливыми, — парламентаризм, свобода совести, слова, печати, собраний, презумпция невиновности, неприкосновенность личности и невозможность лишения ее свободы без постановления суда, независимость судебных органов от центральной власти, недопустимость пыток и жестоких наказаний.
В течение XIX и в начале XX в. к этим ценностям прибавились идеи социального гуманизма, т.е. неприятие массовой нищеты, приниженности людей физического труда, нехватки земли у крестьян и тяжелых условий жизни рабочих. Выдвинутые в то время социалистические программы — от радикальных (большевистское течение русской социал-демократии, анархисты, максималисты) до умеренных (эсеры и большое число социал-демократов разных стран) — совсем не кажутся нам, в отличие от ценностей гражданской свободы, бесспорными. Однако сама постановка вопроса о социальной справедливости, о помощи голодным и раздетым людям, о необходимости ликвидировать условия, ведущие к нищенскому существованию громадной части населения, была правильной и отвечала назревшим потребностям народа и общества.
Российская империя в начале XX в. была страной вопиющей политической и социальной жестокости, пренебрежения ко всем правам личности и даже к человеческой жизни. Бесправие, нищета, произвол власти и имущих слоев населения (особенно землевладельческого дворянства) бросались в глаза, и примеры всего этого приводятся в нашей книге.
Манифест 17 октября 1905 г., объявивший о введении народного представительства и гражданских свобод, не привел
к изменению ситуации. Государственная Дума имела ограниченные права, и первые две Думы были распущены императором. К тому же после роспуска II Думы власть в одностороннем порядке изменила избирательный закон. Управление, по сути, осталось таким же, каким было до издания Манифеста, — авторитарно-самодержавным и бюрократическим.
Конечно, нельзя не признать, что появились некоторые элементы свободы совести, слова и печати, — и это, естественно, явилось шагом вперед. Но в других аспектах власть в конце 1905-1908 гг. даже сделала шаги назад по сравнению с предшествующей эпохой. Карательные экспедиции, подавлявшие вооруженные (а иногда и невооруженные) выступления, имели следствием огромное по тем временам количество убитых и избитых людей — зачастую тех, чья вина не была доказана. Жертв усмирителей было во много раз больше, чем погибших от рук повстанцев.
Впервые с 1774 г., когда Екатерина II издала указ об отмене пыток, в ряде мест, в том числе и в Петербурге, стали во время следствия применяться жестокие истязания. Во многих тюрьмах практиковались издевательства и убийства заключенных, а режим Амурской колесной дороги уже напрямую предвосхищал порядки трудовых лагерей сталинского ГУЛАГа.
Наконец, военно-полевые суды, представлявшие собой откровенную пародию на правосудие, сделали смертную казнь в империи бытовым — по выражению В. Г. Короленко — явлением. Ничем не лучше были и военно-окружные суды, широко штамповавшие смертные приговоры в угоду власти.
Разумеется, мы не хотим гиперболизировать ситуацию — тем более в России с ее крайностями, бросанием из стороны в сторону и частыми случаями, когда правая рука не знала, что делает левая. С середины октября по начало декабря 1905 г. в столицах и некоторых других местах царил невиданный либерализм, когда почти открыто готовились восстания и из тюрем выпускались даже лица, у которых находили взрывчатые вещества. В Акатуйской тюрьме Нерчинской каторги первые восемь месяцев 1906 г. существовал необычайно вольный режим. В Доме предварительного заключения в Петербурге (ДПЗ) и особенно в Трубецком бастионе Петропавловской крепости гуманно обращались с арестантами.
Однако всё это были исключения — либо быстро проходящие, либо не характерные в целом для тогдашнего политического строя.
Люди, стоявшие во главе страны — прежде всего Николай II и Столыпин, а также все члены правительства — несли полную
политическую и моральную ответственность за репрессии, пролитую кровь и людские страдания. Поэтому действия ЛБО — с точки зрения ценностей, которыми он руководствовался, — представляются абсолютно логичными и адекватными.
Второй вопрос: были ли реальные шансы посредством террора ослабить и поколебать власть, пошатнуть трон?
По нашему мнению — были. Но, конечно же, не убийствами командира Семёновского полка, главного военного прокурора или тюремных и полицейских чиновников даже высокого уровня. Эти операции могли иметь лишь моральное значение как наказание лиц, прямо или косвенно виновных в конкретных случаях насилия и жестокости.
По-настоящему изменить обстановку в стране могло только устранение ключевых членов правительства и в особенности его главы — Столыпина. Такие замыслы неоднократно вынашивались ЛБО, но по разным причинам всегда проваливались при попытке их реализации. Прекрасно знавший положение дел начальник столичной охранки А. В. Герасимов свидетельствовал: «...Трудно себе представить, что случилось бы с Россией, если бы террористам удалось в 1906-1907 годах (полагаем, что и в 1908 г. тоже. — Г. К.) совершить два-три удачных „центральных“ террористических акта. Надо знать, какое смятение вносили такие террористические акты в ряды правительства. Все министры — люди, и все они дорожат своей жизнью. Когда они начинали чувствовать себя в опасности, вся работа расстраивалась. Растерянность правительства в 1904-1905 годах во многом объяснялась паникой, созданной успешными покушениями на Плеве и великого князя Сергея Александровича»2365.
