Тогда генерал-майор провел самостоятельное расследование. Обо всех передвижениях Николая II знало всего пять-семь чиновников высокого ранга. Выяснив их связи и сношения, Герасимов заподозрил одного из них. По этому поводу он сделал специальный доклад Столыпину. Тот не поверил начальнику охранки: «...Вы ошибаетесь. Я его хорошо знаю. Ведь он принимает участие в заседании Совета министров, бывает у меня в гостях. Он не может быть предателем, помощником террористов в подготовке покушения на царя»²¹⁸².

По просьбе премьера генерал-майор еще раз тщательнейшим образом проверил свои выводы. В результате обвинительный материал против подозреваемого лишь увеличился. Реакция Столыпина на всё это (в передаче Герасимова) была такова: «Он хуже любого террориста <...> и его следовало бы предать суду. Но как это сделать? Вы понимаете, что будут об этом писать газеты всего мира? Лучше подождем <...> и ограничимся только тем, что оградим это лицо от всех дел, связанных с передвижением Государя».

Потом этот сановник потерял свой пост, но официально разоблачен не был. В воспоминаниях, относящихся к началу 1930-х гг., начальник Петербургского охранного отделения не захотел назвать фамилию²¹⁸³. Однако в беседе с Б. И. Николаевским генерал-майор всё же раскрыл свою тайну. Николаевский по просьбе Герасимова не стал обнародовать эту информацию в печати, но в письме к эсеру В. М. Зензинову от 9 октября 1932 г. указал имя этого чиновника: товарищ министра путей сообщения в 19001909 гг. В. А. Мясоедов-Иванов (1841-1911)²¹⁸⁴.

Мы вполне допускаем, что именно он мог сообщать ЛБО — напрямую кому-то из его членов или через посредников — данные о передвижениях великого князя и министра юстиции.

***

Лебединцев был очень недоволен тем, что его затея с Государственным Советом откладывалась. 7 декабря 1907 г. он пишет Юделевским:

«...Не значит, что планы мои перестали быть выполнимыми, они отодвинулись на пару месяцев, и лишь это обстоятельство делает их более шаткими. Хочу верить, что дотянуть удастся и всё пойдет хорошо. А что в результате получится? — на практике — ничего, но это в моих глазах ценности ничуть не умаляет.

Одно будет, против этого спорить нельзя: в пошлую гармонию (в гармонию пошлости) ворвется резкий диссонанс. В этом я вижу всю сущность, смысл и оправдание всего существующего. Это то, что примиряет меня с днями в общем серыми и холодными, иногда черными»²¹⁸⁵.

Покушение на Николая Николаевича или Щегловитова кажется Лебединцеву незначительным по сравнению с делом Государственного Совета, но, подчиняясь партийной дисциплине, он с присущей ему энергией и педантизмом руководит его подготовкой. В послании к Юделевским от 23 января Лебединцев имея в виду свой план взрыва членов правительства в Совете жалуется:

«Ваше дорогое письмо застало меня в состоянии почти отчаяния. Я не нахожу необходимой поддержки, а без этого абсолютно невозможно действовать. <...> Я должен заниматься мелочами (т. е. организацией убийства великого князя и министра юстиции! — Г. К.). Делать нечего! Я не могу и не хочу предоставить самим себе тех, которые неразлучно связаны со мною. Я не хочу их оставить одних. Пусть это бессмысленно, я готов это признать; но я предпочитаю действовать бессмысленно, но быть вместе с ними»²¹⁸⁶.

В конечном счете Лебединцев решил не только выступить в роли организатора, но и вместе с подчиненными ему боевиками

стать террористом-исполнителем. Он не мог посылать людей на смерть и сам не идти вместе с ними.

Жадный до жизни, Лебединцев, разумеется, живет в Петербурге не одной лишь революцией. Он посещает театры, общается с писателями (в частности, с Андреевым²¹⁸⁷), драматургами, артистами. Своими впечатлениями глава ЛБО делится с М. С. Юделевской в письме от 2 января 1908 г.:

«У меня имеется немало добрых связей в мире молодых писателей <...> и современных драматургов — так что театры всегда открыты для меня, и я в них бываю довольно часто. Вчера я познакомился с Дункан, превосходной танцовщицей, сумевшей возродить чисто эллинское искусство, придав ему элегантные формы пластикой своего живого тела. Вот и сегодня вечером я побреюсь, чтобы выглядеть красивым. Затем я пойду на вечер, где можно неплохо провести время. Не думайте только, что я болтаюсь всё время, как бравые агенты. Это лишь моя нынешняя привычка заполнять пустоту, когда я остаюсь без серьезной работы, отнимающей у меня не слишком много времени. И потому я рад этому. Я люблю чувствовать молодость, и молодость авторов меня пьянит и дарит радость»²¹⁸⁸.

* * *

В самом начале февраля 1908 г. Азеф при очередной встрече с Герасимовым обрадовал своего полицейского начальника: у него наконец появилась информация о ЛБО. На одном из заседаний ЦК ПСР выражалось недовольство медлительностью отряда в деле подготовки покушений, и кто-то заметил: «Дальше так не может продолжаться. Мы должны предложить Распутиной быстрее действовать»²¹⁸⁹.

Азеф добавил, что Распутина — это подлинное имя и, скорее всего, она проживает в Петербурге по фальшивым документам, поэтому нет смысла официальным путем выяснять ее место жительства. Так же думал и генерал-майор, поручая — больше для очистки совести — навести справки о Распутиной в полицейском адресном столе. Каково же было удивление Герасимова, когда он спустя несколько часов узнал, что Распутина снимает комнату под

своим настоящим именем в центре города по адресу: Невский проспект, д. 1, кв. 25²¹⁹⁰.

Через несколько лет, 15 августа 1912 г., во Франкфурте-на-Майне уже разоблаченный Азеф встречался со своим разоблачителем Бурцевым. В какой-то момент великий авантюрист с пафосом произнес: «Мне было стыдно смотреть в глаза бывшим моим товарищам... Я знал, что на моих руках кровь. <...> В разговоре с Герасимовым я нечаянно упомянул имя Распутиной. Я не знал, что может раскрыть Герасимов благодаря этому указанию...»²¹⁹¹

Азеф лгал Бурцеву. Он не только курировал всю деятельность ЛБО, но и лично бывал на квартире Распутиной, прекрасно зная, что она живет под своим собственным именем. Один раз Азеф пришел туда в отсутствии Распутиной и столкнулся с ее матерью — А. К. Шулятиковой, приехавшей навестить дочь. Внешний вид Азефа не понравился пожилой женщине, и она даже не пустила его в квартиру, за что потом получила «выговор» от дочери²¹⁹².

Конечно же, Азеф отлично понимал, что делает, называя начальнику столичной охранки имя Распутиной. Этим указанием Азеф сдавал подчиненный ему отряд «с потрохами» и отправлял его членов прямиком на виселицу.

Герасимов был до такой степени заинтересован в выслеживании ЛБО, что сам поехал на квартиру Распутиной, предполагая снять соседнюю с ней комнату и лично наблюдать за террористкой. Но, осмотрев помещение — скверное, небольшое, грязноватое, — изменил свое намерение, поскольку был слишком хорошо одет и мог вызвать подозрение у Распутиной. Вместо себя он прислал двух молодых сотрудников в студенческой форме, которые тотчас же сняли комнату.

Благодаря тонким стенам они слышали всё, что происходило в жилище Распутиной. Более того, агенты просверлили маленькое отверстие в стене, соединяющей комнаты, и подсматривали за всем, что делает Распутина. Впрочем, из мемуаров генерал-майора не совсем понятно, дало ли всё это какие-либо результаты для сыска²¹⁹³.

Гораздо более продуктивной была слежка за передвижениями Распутиной по городу. Ее поведение, согласно Герасимову, было очень своеобразно. «Каждое утро она приходила в Собор Казанской Божьей Матери, покупала свечу, ставила там перед образом, опускалась на колени и погружалась в молитву. Нередко, подобно другим молящимся, она склонялась к земле, касаясь лбом церковного пола, оставаясь в таком положении по 10-15 минут. <...> Мои агенты <...> впадали в смущение <...> пока не начали замечать рядом с Распутиной в таком же коленопреклоненном состоянии и религиозной сосредоточенности других молящихся мужчин и женщин, которые порой шептались с ней и принимали от нее важные предметы. Однажды таким образом был передан ею довольно объемистый предмет — возможно, что бомба».