Лебединцев, въехав в свое жилище, запер все комнаты, а сам устроился на кухне. Туда он перенес свою койку и книги, там жил, готовил еду и обедал. Гостиную открывал лишь в те минуты, когда, по образному выражению мемуариста, «Маня или Соня, разодетые в шляпки с цветами, сами бледные от такого соседства со смертью, приносили в папке с золотой надписью „Мюзик“ бережно упакованный сверток, и надо было его спрятать до оказии». Речь, конечно же, шла о динамите, бомбах и т.п.1878
Всё в квартире было специально придажено так, чтобы упростить любые хлопоты. «Кран отлива был притянут веревочками к толстому крюку: сложная механика, я ее не понял, но смысл ее был тот, что повернешь крюк вправо — кран сам закрывается, как только его отпустишь, а повернешь влево — можно уйти, вода будет литься. В швабре он проделал две дырочки и приспособил к ним жестянки, в которые наливал воду, чтобы она просачивалась, когда он подметал свою кухню, и не приходилось бы возиться с половой тряпкой. В цветочном горшке была земля с песком, для ускоренной чистки ножей и вилок».
Для кофе у Лебединцева имелась специальная чашка, привезенная из Франции. Спички тоже оказались какие-то особенные — «итальянские, восковые, в коробочке с резинкой и картинкой». И даже рубашка под пиджаком была необычного покроя, который Лебединцев сам придумал и заказал. В чем именно состояло ее удобство, Жаботинский спустя много лет вспомнить не смог, но тогда — в 1906 г. — позавидовал другу1879.
Дом, где проживали Лебединцев и Жаботинский, находился рядом со зданием Одесского охранного отделения. Дворник, «черный мужик с буравящими глазами», служил в охранке1880. Жаботинский
поведал об этом Лебединцеву. Тот ответил: «Служит. Но мы с ним друзья. Никого он так не уважает, как меня».
Выяснилось, что для того, чтобы дворник не подозревал его в чем-либо, Лебединцев разработал свою систему. Во-первых, Лебединцеву на руку пришлось то обстоятельство, что ему еженедельно присылали письма в толстых конвертах из веленевой бумаги, и часто с печатью Пулковской обсерватории. В результате дворник знал, что Лебединцев работает в местной обсерватории, и это создавало у мужика ощущение солидности и благонадежности квартиранта.
Во-вторых, Лебединцев заключил с дворником договор, что будет возвращаться из обсерватории в 5 часов утра и, поскольку платить ему каждый день — за нарушение принятого для жильцов распорядка — не позволяет жалование, мзда станет ежемесячной, не слишком большой, «но хозяйственной». Вносил он ее аккуратно, и дворник не имел к нему никаких претензий.
В-третьих, Лебединцев периодически останавливался поговорить с дворником по душам. Мужик ругал «бунтарей», а Лебединцев, потягиваясь, отвечал: «Это они от безделья. Просидели бы ночь в обсерватории!»
И, в-четвертых, когда барышни приносили к нему взрывчатые вещества и ему надо было отпереть гостиную, он садился за находящийся в квартире рояль и играл Лунную сонату Бетховена или арию Лоэнгрина из оперы Вагнера, т. е. «нечто с точки зрения дворника нудное». Бдительность мужика тут же сильно притуплялась.
Таким вот образом Лебединцев создавал и поддерживал в своем доме репутацию благонамеренного и добропорядочного человека1881.
Узнав о бомбах в квартире, Жаботинский, внутренне содрогаясь, заметил: «Всева, <...> ведь тут в доме есть и женщины, и дети».
Лебединцев возразил: «Ничего не может случиться. <...> Разве что придут эти остолопы с обыском, взломают двери и вообще поведут себя неосторожно... так им и надо»1882.
Жаботинский не унимался: «Но дети?»
И тут Лебединцев неожиданно произнес очень жестокие слова: «Милый человек, не сентиментальничай. Одно из двух: нужное дело революция или нет? Если нужное, то не считай букашек, даже если они двуногие»1883.
Скажем сразу — мы твердо убеждены, что эта фраза была не более чем жестокой бравадой, спровоцированной назойливым морализмом Жаботинского. Это тем более важно, что автор недавно появившейся биографии Азефа В. И. Шубинский заявляет: при аресте Лебединцев пытался взорвать всю улицу, но, «к счастью, не сумел»1884.
Такие утверждения лишены оснований. Имеющиеся факты говорят как раз об обратном — о намерениях Лебединцева избежать лишних жертв.
7 февраля 1908 г. в Петербурге, на углу Морской улицы и Кирпичного переулка, примерно в 13 часов 15 минут Лебединцев был задержан полицией со свертком, в котором находилась бомба1885. Она представляла собой снаряд большой мощности весом 7 фунтов (более трех с половиной килограммов). При взрыве ее поражающая — в той или иной степени — сила составляла до 40 шагов1886. Граната, как будет рассказано ниже, предназначалась для подрыва кареты либо Щегловитова, либо великого князя Николая Николаевича.
Начальник столичной охранки А. В. Герасимов пишет, что при аресте Лебединцев сказал: «Осторожно! Я весь обложен динамитом. Если я взорвусь, то вся улица будет разрушена». В случае если бы Щегловитова не удалось убить бомбой или пулей, Лебединцев — согласно запискам Герасимова — предполагал броситься под карету министра и погибнуть вместе с ним1887.
Однако, судя по всему, Герасимова подвела память, и он перепутал Лебединцева с другим боевиком — Львом Синегубом, поскольку именно у него, а не у Лебединцева был обнаружен снаряд на животе под пиджаком1888. В любом случае ни о каком намерении взорвать улицу и речи не было: мишенями были только Щеглови-тов или великий князь.
Кроме того, согласно показаниям филера И. А. Крутикова от 8 февраля 1908 г., Лебединцев после ареста «просил осторожно обращаться с бомбой, не желая губить постороннюю публику»1889.
Показания того же Крутикова от 10 февраля 1908 г. уточняют отдельные детали. Доставленный в 1-й участок Адмиралтейской полицейской части, «„Сутулый“ (филерская кличка Лебединце-ва. — Г. К.) заявил, что в свертке снаряд, и просил быть с ним осторожнее, чтобы не пострадали невинные люди»1890.
А между тем этими людьми были прежде всего его враги — чины полиции.
А теперь — о четвероногих букашках. Жаботинский сообщает, что кухня Лебединцева была в идеальном порядке, но за одним исключением — повсюду сновали тараканы. Прежде чем расставить тарелки для еды, Лебединцев тщательно смел тараканов со стола метелочкой и посоветовал Жаботинскому дуть на каждый кусок хлеба. Тот, не переставая удивляться чудачествам своего друга, предложил: «...У нас есть порошок: хорошо действует — хочешь, принесу?»
Ответ Лебединцева не замедлил себя ждать: «А за что их отравлять? — спросил он, дуя на хлеб, — мы друг другу не мешаем»1891.
Жаботинский далее пишет: «Я подумал о том, что так только бывает в нравоучительных рассказах: всего за десять минут раньше он совсем иное говорил о „букашках“. В литературе такие сопоставления — дешевый прием: ни за что бы я не написал этого, если бы не помнил, что именно так это было, так он в один и тот же час был и мягок, и безжалостен, и сам того не заметил»1892.
***
В октябре 1906 г.1893 Лебединцев уезжает из Одессы в Рим1894. Он больше никогда не увидит ни родной город, ни родителей. Наступает новый — предпоследний — этап его короткой и бурной жизни.
Подробный отчет об этом периоде жизни Лебединцева содержится в донесении полицейского комиссара А. Ринальди: «Он вернулся из России в Италию и поселился в Риме на виа Оттавиано, д. 60, кв. 12, у Гульельмины Каваллайо и оставался здесь вплоть до 27 февраля 1907 г. В это свое последнее пребывание в Риме Лебединцев сполна продемонстрировал свои политические тенденции, в том числе он часто бывал замечен в римском штабе Союза социалистов по адресу: виа Марморелле, 24. Много раз его видели с социалистами и анархистами, и было известно, что он поддерживает тесные отношения с депутатом Моргари и другими представителями газеты „Аванти“. <...>
