Из гостиной для Рози пел густой альт Бриджит Порсель. Спустя десятилетия после смерти певицы ее голос продолжал жить в этой великолепной записи на пластинке.

Она видела выступление Бриджит Порсель в «Мидтаун Фолли» сорок лет назад. Тогда Рози застряла на шоу с фокусами, и даже это оказалось лучше, чем работа в передвижном цирке – мрачная участь, от которой ее спасли танрийские маршалы.

Бриджит Порсель от всей души пела в те времена, когда граммофоны были еще новинкой, поэтому записи слегка трещали, неспособные передать всю глубину таланта, которым она обладала. Людям уже никогда не узнать, как голос Бриджит Порсель звучал на самом деле, и Рози, отмачивая пальцы, думала, что это трагедия.

Мысль о певице, истлевающей в своей погребальной лодке, давила на и без того тяжелое сердце Рози, потягивающей вино – не то чтобы тело вообще позволяло опьянеть, – и потому она заставила себя переключиться на скорое прибытие Адама Ли.

Воспоминание всплыло вновь, как и тогда, когда она заметила странное пятно внутри рамы портала, – словно ведро, вытянутое из темного колодца: единственный миг в прошлом, когда Адам Ли стоял на том же месте рядом с порталом, с бездонной тоской в глазах.

Почему-то мысль о новой встрече с ним наполнила Рози страхом, словно кожа стала слишком тесной, чтобы удержать тело. Пять лет назад она случайно ушла с его платком в кармане – ей пришлось забинтовать ему руку собственным, полотняным, а его шелковый в итоге так и остался у нее до сих пор. Следовало вернуть его, но она боялась показаться странной. Мол, слушай, я тут украла у тебя платок и хранила его все это время. Вот, держи. Я не держала его на алтаре имени Адама Ли и совсем не зажигала в твою честь свечи, ничего такого.

Сторона А пластинки Бриджит Порсель подошла к концу и принялась издавать тот раздражающий глухой, скрежещущий звук, который можно было прекратить лишь одним способом – вылезти из ванны и поднять иглу. Вода все равно уже остыла. Рози вытерлась полотенцем и прошлепала в спальню за простыми, но элегантными слипами из темно-зеленого шелка и пеньюаром с узором из вьющихся лоз, листья которого совпадали с трусиками тютелька в тютельку. Она накинула сверху халат, влезла в вышитые тапочки и, избавив граммофонную иглу от страданий, принялась готовить пасту к тому, что осталось от вина.

Пока чеснок пассеровался в сковороде с растопленным маслом, Рози выудила из кухонного шкафчика банку тунца и подняла створку окна над раковиной – несмотря на ужасающий душок, тянущийся от мусорного контейнера лавки и плывущий прямо над краном. Едва она выдвинула ящик с приборами, где держала консервный нож, как раздался требовательный вой худощавого черно-серого полосатого кота.

– Понимаю, я тебе нужна только как источник пищи, – сказала Рози, ставя банку на подоконник и наблюдая, как он принимается за дело.

По крайней мере, у него хватило приличия замурлыкать, как непомерный двигатель спорт-баржи Дакерса, когда она погладила неожиданно мягкую шерсть вдоль его спинки.

– «Корми меня и люби, человек, как полагается», – сказала она от его имени.

Рози едва успела снять сковороду с конфорки, как в дверь постучали. Она подумывала сделать вид, что ее нет дома, но кто бы ни стоял на площадке, наверняка видел горящий свет и, скорее всего, слышал ее выдающийся «кошачий голос». Она подошла к двери и заглянула в глазок – там махал рукой незнакомый мужчина.

Рози, впрочем, знала, кто это.

Она закатила глаза и открыла, и ее отец впорхнул в квартиру под личиной аккуратного, благообразного папаши лет пятидесяти с небольшим – в штанах цвета хаки и темно-синем спортивном пиджаке.

– Привет, малыш! – сказал он, наклоняясь поцеловать ее в щеку, отчего Рози поморщилась.

– Привет, – без особого энтузиазма отозвалась она.

Рози не называла его Плутом – это было бы странно – и уж точно не называла папой, так что в итоге не называла его никак. Она нахмурилась, пока он осматривал гостиную, представляя, как это выглядит его глазами: комната, захламленная более чем полутора веками воспоминаний. Пыльные черно-белые фотографии матери в разных сценических костюмах, картины, вазы и скульптуры – в них Рози влюблялась на протяжении многих лет, – кривоватый глиняный горшочек, который она слепила в семь лет, мешанина безделушек, напоминавших о людях, приходивших и уходивших из ее жизни, сувениры из всех мест, где она побывала.

– Знаешь, чего этому месту не хватает? – сказал отец. – Еще хлама. Тут явно мало хлама.

Словно подтверждая это утверждение, он споткнулся о кота, который подошел потереться о его ноги.

Полосатый заворчал, и в его тоне явно говорилось: «Как ты смеешь не поприветствовать меня? Но и не трогай меня, а то я тебя убью. Если только мне не захочется, чтобы ты меня погладил, – тогда гладь. Или я тебя убью».

– Ну здравствуй, э-э… – Отец перевел взгляд с бездомыша на свою дочь. – У него есть имя?

– Пупсик-Бдыщ-Пердюк, – ровно ответила Рози.

– А сокращенно как ты его называешь?

– Пупсик-Бдыщ-Пердюк.

Вообще-то чаще всего она звала кота Пупсик, а иногда – Пук, но ей хотелось заставить самого настоящего бога, свидетеля сотворения мира и рождения человечества, произнести вслух «Пупсик-Бдыщ-Пердюк». Вот она где, настоящая власть.

Плут благожелательно улыбнулся облезлому коту и сказал:

– Здравствуй, Пупсик-Бдыщ-Пердюк.

«Настоящая власть», – самодовольно подумала Рози. Но самодовольство испарилось, когда отец устроился как у себя дома на ее винтажном диване с потертой синей бархатной обивкой. Он прищурился, оценивая безвкусную картину с Вором Терна на стене. Рози обожала историю великого трагического героя, попытавшегося украсть бессмертие из сада Старых Богов и пойманного Богиней Гнева, которая пронзила его Терном вечной жизни. В самой глубине души Рози воображала мир, где ему это удалось – где все жили и жили и не могли умереть, как она сама. На картине Вор Терна, даже в агонии, был красив: струящиеся каштановые волосы, мощное тело, стоическое страдание ради всех смертных – герой героев.

– Я никогда не понимал твоей зацикленности на этом типе, – брезгливо сказал отец. – Неудачник. И кстати, вообще не похож. Заморыш мелкий. И растение тут изображено неправильно. Это ж я его создал, мне ли не знать.

«Не поддавайся на провокацию», – сказала себе Рози, хотя скрестила руки на груди, сверля его взглядом.

– Я не видела тебя четыре года. Зачем явился?

– Я слышал, ты сегодня умерла, – сказал он, ковыряясь в наполовину собранном пазле на кофейном столике и в процессе смахнув несколько деталей на ковер.

– Ага.

– Да, вся история с бессмертием – это непросто. Мне ли не знать.

Одна фраза – и отец непринужденно перевел разговор с Рози на себя. Никогда такого не было, и вот опять.

– Я в норме, – заявила Рози.

– Не угостишь меня?

– Нечем.

– А что тогда так вкусно пахнет? – подмигнул он.

Серьезно, неужели на это кто-нибудь ведется? Рози одолело желание побиться головой об стену.

– Это мой ужин, и я хотела бы к нему приступить. Не мог бы ты… уйти? Пожалуйста?

– Как ты ведешь себя со своим дорогим стариком?

– Ну прости, что без красной дорожки, «дорогой старик», но я только что с работы, и я устала. Мне бы хотелось поужинать и лечь спать. Я, может, и бессмертная, но все равно человек, ага?

– Хорошо. Ладно. Понял.

Плут встал, задев столик и скинув на пол еще несколько деталек пазла.

– Спокойной ночи, – сказала Рози, когда он направился к двери.

Он взялся за ручку, и она сдуру поверила, что свободна. Но разумеется, именно в этот момент он возвестил: