Повисла тяжёлая пауза.

– Не двинулся, сдвинулся он давно! А Гуркин и без выпрошенных командировок Флоренцию знал до мраморной завитушки, – забурчал Кеша.

– И фасад палаццо Ручеллаи мог по памяти нарисовать, как сам Альберти ни за что не сумел бы, все-все античные ордерные детали, спереди – лоджию с глубокой тенью.

– А рельефную стену Уффици в перспективе? С белеющим спереди Давидом, с силуэтной аркой Вазари, в глубине которой прячется точка схода…удивительно, будто бы набросок с натуры!

– Или кальку на беспомощный подрамник накладывал и вырисовывал цанговым карандашом тёмные спаренные колонны, под базами – тёмные удлинённые спаренные кронштейны, и так изящно, легко…словно соревновался с Микеланджело…рисовал, словно своими глазами видел.

– Может быть, в другой, прошлой жизни?

– Я последний раз с Гуркиным повстречался на лекции этого бездоказательного болтуна Шанского… – начал Герберт Оскарович.

– Бедняжка уже плох был тогда, очень плох.

Где московский теоретик, с минуту назад… Вот оно, искусство улетучиваться! – спешил на «Стрелу».

– Да, покойный Олег Иванович виды Флоренции собрал примечательные, на стеклянных пластинках, – Герберт Оскарович, сняв очки, близоруко осмотрелся. И спохватился. – Хотя пластинки чёрно-белые, не цветные, обидно, – надел очки, – покойный Олег Иванович превозносил непомерно ордер, замкнутую формалистическую систему.

– Святая правда, Олежка без всяких поездок памятники до руста с завитушкой знал, на своих флорентийских пластинках стольких студентов выучил! И в институтской фундаментальной библиотеке у нас книги на зависть! – облегчал душу Виталий Валентинович. И воодушевлялся. – Ей-богу, не ценим мы того, что имеем! Я президента французской художественной академии недавно сопровождал на «Лебединое озеро». Выходим из Мариинки – ветер, мокрый снег, назавтра дел неприятных ворох. Ему-то славно, думаю, завтра в Париже будет. А он говорит. – Здесь чудесно, мосье, в невероятном живёте городе! Мне, увы, надо возвращаться в Париж с его уличными пробками, интригами коллег.

– Прелестная история, как точно… – заколыхалась Ирэна.

Тут только Соснин сообразил, что сидит на каком-то твёрдом предмете, вытащил из-под зада толстый фотоальбом.

Машинально открыл.

Неказистая девочка в марлевой пачке, с жиденькими косичками, сияя после самодеятельного триумфа, присела в книксене.

Девочка кого-то напоминала.

В сторонке Жанна Михеевна шепталась с Ирэной, а Соснин листал альбом, умилялся щенячьей кучей-малой, сосавшей торжественную догиню, следил за взрослением бело-пятнистого избранника.

Добрался до отпускных картинок.

Вымощенная розовым камнем набережная с мохнатой столбонадой грузных королевских пальм…послышался их мертвящий шелест, накатывали волны.

– Я вас видела не раз в Гагре, Илья Сергеевич, – подсела, шибанув крепкими духами, Ирэна, – но чаще на Пицунде, в кафе у пристани, за угловым столиком вы обычно попивали винцо, что-то записывали, и так из сезона в сезон. Вы тот укромный столик арендовали? – шумно и поближе, поближе придвигалась Ирэна, не без труда управляясь с бочкообразным тяжёлым телом: мощное, но неукротимо-подвижное тело её будто б не подчинялось, непрестанно боролось с лиловыми складками необъятного платья. – На ваш столик тень приятная падает от плюща, цветы густокрасные… в хачапури, правда, воришка-Баграт всё меньше сыру кладёт, зато море дышит рядышком, сосновая роща тут же, сказка! Согласитесь, лучше не сыскать на кавказском берегу места! А дикий Лидзавский пляж?! Ночные купания при луне, костёр, банки с маджари…

Соснин рассеянно кивал, улыбался, пока Ирэну не пригласил на танец Виталий Валентинович, склонивший перед ней серебристую патрицианскую голову и прищёлкнувший каблуками.

Вот Жанна Михеевна, завитая мелким бесом, с солнечным венчиком, в белой юбочке-плиссе, цветастой блузке с воланчиками около шейки, об руку с молодым мужчиной в расшитой крестом рубашке подымается по кривой аллейке в зарослях сказочных лопухов, метёлок.

Её спутник выбросил вперёд руку с болтавшейся на петлевой пристёжке сумочкой, послушно обратил плоское лицо к объективу, а наша егоза улыбалась, глядя прямо в требовательный оптический глаз, завещая ему гарцующую свежую привлекательность, белозубость…Они шли, заполняя кадр, шли вполоборота, но даже боковой замах некрупной мужской руки был отдан жадному фотомигу, они шли, а словно застыли, загипнотизированные обескураживающе-малой выдержкой, и только бодливые коленки Жанны Михеевны продолжали покорять терренкур.

– В горных лыжах техника спуска несложная, надо лишь уметь гасить скорость, – объяснял Виталий Валентинович запыхавшейся даме, когда осторожно усадил её в кресло и предложил покатать во рту мятное драже, коробочку с которыми всегда имел при себе, – как-то я не совладал со скоростью на обледенелом спуске, а внизу – съёмка, скопление кинозвёзд, чуть не врезался в млечный путь.

Лопухи с метёлками расступились, фотогеничная парочка уселась под тёмными, с металлическим блеском, хоть похоронные венки вяжи, магнолиевыми листьями; налетел ветерок, послышалось дребезжаще-позвякивающее пение жести. Сбоку – зашлифованные подошвами неровные базальтовые ступени, вверху – лекальные деревянные детали «Гагрипша». Сумочка на столике, с краю. Торчит из-за тарелки с горкой зелени «Букет Абхазии». Поодаль, на площадке с бюстиком Руставели – колдует у дымящего мангала шашлычник.

– Мы с Остапом Стороженко в разврат ударились, пока Владилен Тимофеевич этюд на набережной писал, – нагнулась Жанна Михеевна, – до этого в турпоездку на Остров Афродиты ездили, там море скучное, безликий берег, вот и потянуло нас опять в родные субтропики. Вы не знакомы с Остапом?

– Разве что с Бендером, – нехотя отвечал Соснин, Жанна Михеевна после коротенького ха-ха знакомила. – Талантливый юрист, незаменимый, особо важные дела расследует, – её улыбку можно было подавать к чаю вместо восточных сладостей, – украинские песни поёт, заслушаешься! А как смешные сценки разыгрывает…и начитанный, кандидатскую пишет.

Когда плоское, с мелкими чертами следовательское лицо поднялось от бумаг, засияло, Соснина прошиб пот: ага-а, друг дома!

Но это позже, позже.

Отвлёк, зажурчав, нешердяевский баритон. – Теннис относят к аристократическим спортивным играм, но если укрепить мышцы ног и плечевого пояса, освоить подачу, то, смею уверить, Ирэна Владимировна… а сейчас – вашу руку, сударыня…ваших медно-змеиных волос…

Вернувшись к лопухам, метёлкам, Соснин заметил меж гигантских листьев и стеблей пеликана.

– Там и розовых фламинго разводят, они умеют шею узлом завязывать, – прижалась к плечу Жанна Михеевна, – жаль, спрятались. Но в другом зато повезло: агава раз в двадцать лет цветёт, а при нас, да ещё под моим окном, зацвёл куст.

– Говорят, цветение агавы по телефону заказывают, Владилен Тимофеевич, наверное, позвонил в Абхазский обком, назвался…

– Ах, бросьте издеваться, Илья Сергеевич! – надулась было Жанна Михеевна и сразу же встрепенулась, – какой там зал в ресторане, выстроенном принцем-меценатом, родственником царя! Из Швейцарии всё по брёвнышку привезли. Обалденная стеклянная стенка с изгибами, фантастическими часами, внизу – парк с чёрными лебедями, пальмы, море. А какие в Гагре закаты!

– Прелесть, прелесть! – горячо поддакивала Ирэна, – но и на Пицунде, если от Медеи или с балкона бара «1300» смотреть, закаты божественные, и стало там комфортней, веселей, когда корпуса высотные повырастали, правда? Всё-таки цивилизация, на фоне тамошних перемен Гагра потускнела, – и, наклоняясь, в глаза Соснину заглядывала, поблескивало крупными бусинами янтарное ожерелье.