«Я знаю, что в 1916 году Вы служили в царской армии и Вам не хуже меня ведомо, что из себя представляла война, ныне именуемая Первой мировой. Я не буду скрывать, что много лет я находился по другую сторону баррикад и считал большевизм гибельным для России. Однако время и горький опыт научили меня, что роковые ошибки были допущены не только со стороны моих тогдашних противников. Теперь мои заблуждения остались в прошлом. Нападение немцев на Россию и блестящий разгром их, в котором есть Ваша личная заслуга, научили меня любить Родину заново. Если я могу быть ей полезен, то буду рад служить; ежели нет, то готов понести заслуженную кару. Г-л Русской армии А. И. Деникин»

Я отложил письмо, закурил. Все-таки это был ТОТ Деникин. Генерал-лейтенант, бывший командующий Вооруженными силами Юга России, один из лидеров Белого движения. Он воевал против нас и того общества, которое мы строили.

Наступал на Москву, отступал к Новороссийску, эвакуировался в Константинополь, потом жил в Европе. И не просто жил, а продолжал бороться с тем самым «сатанинским отродьем». И ведь как боролся! Готов был к союзу с врагами своего отечества.

И вот теперь, когда СССР разгромил гитлеровскую Германию и устанавливал новый миропорядок, ярый враг советской власти вдруг передумал? Пишет что, признает ошибки, просит позволить ему служить России.

На моем месте Жуков, который не знал будущего, наверное, отнесся бы к этому письму с подозрением. Кто знает, не провокация ли это? Для меня же это было письмо человека, осознавшего, что ничего он с большевиками сделать не сможет.

Впрочем, как бы то ни было, Деникин, пусть и раскаивающийся, но все равно враг, который воевал против моей Родины. Покаяние — это его личное дело. У меня нет права прощать его от имени миллионов людей, которые пострадали в Гражданскую войну.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся быстро писать.

'Господину Деникину.

Письмо Ваше получил. Помню, что служил в царской армии, но и тогда это была служба Родине, а не царю. В 1916, как и в 1941 я воевал с немцами. В 1917-м — с теми, кто пытался развалить нашу страну. Вы воевали с нами. Это не забывается. Вы пишете о признании ошибок. Это хорошо, но слова — это одно, а дела — другое. Вы не можете вернуть назад тех, кто погиб по Вашей вине. Вы не можете исправить того, что сделали. Если Вы действительно хотите, чтобы я сообщил о Вашем желании служить России товарищу Сталину, то должны выдвинуть конкретные предложения. Маршал Советского Союза Г. Жуков'.

Я перечитал письмо, подписал и передал Трофимову.

— Отправьте это письмо по адресу в Париже.

— Есть, товарищ Маршал.

Москва, гостиница «Националь», номер королевского астронома. 13 декабря 1941 года

Спенсер-Джонс сидел в кресле у окна, глядя на редкие огни ночной Москвы. Он еще не привык к тому, что его жизнь изменилась за один день, и что вместо того, чтобы думать о своей главной работе, сидит и ждет инструкций от советской разведки.

В дверь негромко постучали. Королевский астроном поднялся, открыл, думая, что это его бойкий спутник, гид, а заодно и сотрудник советской госбезопасности Сорокин, но на пороге стоял Канарис, в пальто и шляпе, с небольшим портфелем в руке.

— Проходите, — сказал Спенсер-Джонс, отходя в сторону.

В прихожей, бывший адмирал снял пальто и шляпу, повесил на вешалку, вошел и оглядел комнату. Окна были плотно зашторены, в углу горела напольная лампа. Он выбрал кресло и уселся в него так, чтобы лицо его оказалось за пределами светового круга.

— Хорошо у вас, — сказал Канарис. — Впрочем, у меня мало времени. Слушайте меня внимательно, профессор.

Он открыл портфель, вынул несколько листов, исписанных мелким почерком, и аэрофотоснимки того самого объекта, которые королевскому астроному уже показывал майор госбезопасности Кривцов.

— Вот, — сказал он, положив фотографию перед астрономом. — Это Пенемюнде. Бывший немецкий, а теперь советский Ракетный центр, который русские восстанавливают. Вы будете передавать британцам информацию о том, что там ведутся работы по доработке ракет фон Брауна, а также реактивных авиационных двигателей заводов Мессершмита и так далее. В этих бумагах все подробности. Вы прочтете их при мне и все запомните, равно, как и изображения на фотоснимке, которые потом воспроизведете на рисунке. Вам это нетрудно сделать, я знаю.

— Как я объясню наличие у меня этих сведений? — спросил Спенсер-Джонс.

— Болтливостью советских ученых, — ответил его куратор. — А для того, чтобы доверие к вам повысилось, в этих бумагах вы найдете сведения и по интересующей вас тематике. — Он подвинул к астроному листы бумаги. — Вы будете получать сообщения от нас через шведского дипломата в Лондоне. Он сам найдет вас.

— А если меня проверят?

— Обязательно проверят и не раз, — сказал Канарис. — Поэтому полученные от нас сведения вы будете запоминать и тут же уничтожать.

— А как я объясню, что раз за разом получаю новые сведения?

— Вы скажете, что завербовали одного из проговорившихся советских ученых и тот начал поставлять вам сведения. Не беспокойтесь, мы подготовим вам этот канал так, что никаких сомнений у «Ми-6» ваша осведомленность не вызовет.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 декабря 1941 года.

Я только что закончил совещание с Гротеволем по вопросам снабжения, с удовольствием переадресовав их решение Берзарину, когда вошел начальник особой оперативной группы с конвертом в руках.

— Товарищ командующий, снова письмо из Парижа и снова от Деникина, — сказал Грибник и добавил: — На этот раз, его доставил нарочный, судя по выправке, в чине никак не ниже поручика.

Я усмехнулся, взял конверт, вскрыл. Тот же почерк, та же аккуратная каллиграфия. Развернул лист:

'Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Глубокоуважаемый Георгий Константинович!

Ваш ответ на мое предыдущее письмо стал для меня суровой, но справедливой отповедью. Я принял его как голос человека, который не забывает, за что воевал. И это вызывает у меня уважение. Однако сейчас я хочу предложить Вам нечто более конкретное, чем просто покаяние. Во Франции проживает несколько тысяч бывших русских офицеров, которые по разным причинам не могут вернуться на Родину. Многие из них до сих пор сохранили верность России, но не знают, как могут быть полезны. Я предлагаю создать из них организацию, которая бы действовала на территории Франции и других стран Западной Европы. Эта группа могла бы заниматься пропагандой и другим продвижением интересов Советского Союза, противодействовать антисоветским силам, которые захотят развязать новую войну, а также передавать полезную информацию о настроениях в западных политических и культурных кругах. Я понимаю, что Вы можете не доверять мне, но я готов доказать свою искренность. Если Вы согласны, я готов сам возглавить эту работу, оставаясь в Париже. Моя связь с Вами будет осуществляться через человека, доставившего это письмо. Рекомендую, гвардии поручик Преображенского полка Смирнов Владимир Владимирович. Честен, надежен, исполнителен. Жду Вашего ответа. Генерал-лейтенант А. И. Деникин'.

Я отложил письмо, закурил. Деникин не унимается. Сначала покаяние, теперь предложение организовать из белоэмигрантов группу для борьбы с Западом. Хороший ход. С одной стороны, это может быть полезно.

С другой, полностью доверять Деникину было нельзя. Слишком долго он был врагом Советской России. Он и люди, которые по его словам, не знают, как помочь России, двадцать лет живут и кормятся на Западе и вполне могут работать на британцев или американцев.

— Вы правы, товарищ Грибник, вестовой Деникина действительно поручик, — сказал я и протянул ему письмо.

— Что вы об этом думаете? — спросил я, когда начальник особого оперативного отдела ознакомился с посланием престарелого вождя белой эмиграции.