— Красивое, — согласился я. — И дорогое.

— Почему дорогое? — удивился сержант.

— Потому что за него заплачено кровью.

— Верно, — вздохнул ординарец.

Я постоял, глядя на знамя. Мой путь к нему начинался в песках Халхин-Гола, на льду Финского залива, в подземном КП на Украине, в лесах родной Белоруссии, на переправах через Вислу и Одер. Я долго шел к этой минуте и дошел.

— Трофимов, — сказал я. — Дай закурить.

Ординарец протянул мне папиросу. Я закурил, не отрывая глаз от знамени.

— Георгий Константинович, — окликнул меня начальник особого оперативного отдела. — Радиограмма из штаба. Берзарин доложил, что Рейхстаг полностью зачищен. Сам генерал-полковник командует сейчас зачисткой Рейхсканцелярии.

— Передайте благодарность личному составу. И пусть кончают с Рейхсканцелярией.

Фленсбург, штаб-квартира гросс-адмирала Дёница. 13 ноября 1941 года.

Дёниц сидел во главе длинного стола, за которым разместились те, кто еще сохранял видимость власти. Слева от него облокотился о столешницу генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба ОКВ, голова его была перевязана.

Справа скорчился генерал-полковник Йодль, который выглядел не лучшим образом. Дальше расположился чопорный Риббентроп, министр иностранных дел. Он делал вид, что все в порядке, но правое веко его подергивалось.

Шпеер, министр вооружений, сидел чуть поодаль, сложив подрагивающие руки на столе. Партайгеноссе Борман, начальник канцелярии НСДАП, мрачный, набычившийся, занял место в углу, подальше от света.

— Господа, — начал Дёниц, обводя присутствующих тяжелым взглядом. — Только что получена радиограмма из Берлина. Рейхстаг взят русскими. Над его куполом водружено красное знамя. Последний оплот нашей обороны, Рейхсканцелярия, еще сражается.

В комнате повисла тишина. Только слышно было как гудел вентилятор, нагнетая в кабинет теплый воздух. За стенами штаб-квартиры дул пронизывающий морской ветер, предвестник наступающей зимы.

— Когда это случилось? — уточнил начальник штаба ОКВ.

— Сегодня, в семнадцать часов по берлинскому времени.

— Это конец, — тихо сказал Шпеер.

— Это не конец, — резко возразил Риббентроп. — Мы должны начать переговоры с Западом. Англичане и американцы не хотят, чтобы Германия стала советской. У нас есть шанс.

— От имени кого вы собираетесь вести переговоры? — удивился Йодль, подняв голову. — Жуков, Рокоссовский, Ватутин уже в центре Берлина. Их танки бьют по Рейхсканцелярии.

— Рейхсканцелярия еще держится, — сказал Борман. — Части СС обороняют ее. Если мы сможем продержаться несколько дней…

— Несколько дней? — перебил его рейхспрезидент. — У нас нет нескольких дней. Русские возьмут Рейхсканцелярию сегодня или завтра.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил министр иностранных дел, поворачиваясь к нему.

— Капитуляцию, — ответил Дёниц спокойно. — Полную и безоговорочную.

— Это предательство! — воскликнул Борман. — Фюрер завещал нам бороться до конца!

— Фюрер мертв, — отрезал гросс-адмирал. — И о нем сейчас лучше не вспоминать. Мы должны спасти немецкий народ, а не нацистскую партию.

Борман хотел возразить, но Кейтель положил ему руку на плечо.

— Он прав, — сказал генерал-фельдмаршал. — Война проиграна. Если мы не капитулируем сейчас, русские будут брать город за городом. Миллионы немцев погибнут.

— Уверен, что американцы с англичанами вмешаются, — упрямо проворчал Риббентроп.

— Они уже начали переговоры со Сталиным, — ответил рейхспрезидент.

— А вы наверняка начали прощупывать почву, не согласовав с нами? — вспылил Борман, вскочил и опершись руками о стол.

— Я начал это делать, как глава государства, — ответил Дёниц. — И предлагаю вам присоединиться. или уйти.

Гросс-адмирал хитрил. Уходить было некуда и не на чем. Воздух контролировался русскими. Железные и шоссейные дороги опасны. Единственный вариант уйти морем, на борту субмарины, но все подводники починялись Дёницу. Борман это понял и сел.

— Что я должен делать? — спросил Шпеер.

— Продолжать руководить эвакуацией заводов и населения на запад, — сказал Дёниц. — Мы должны сохранить хотя бы часть промышленности. И немедленно отдайте приказ об освобождении всех узников из концлагерей.

— Освободить заключенных? Вы с ума сошли! Они же перебьют охрану!

— СС, — презрительно отмахнулся рейхспрезидент.

— А что делать мне? — спросил Риббентроп.

— Готовьте проект обращения к свободным нациям и одновременно формируйте делегацию для переговоров о капитуляции.

— Из кого я соберу эту делегацию? — проворчал министр иностранных дел.

— Постарайтесь привлечь лиц наименее связанных с нацистским прошлым, — ответил гросс-адмирал.

— Какова будет моя роль? — поинтересовался Йодль.

— Нелегкая, мой старый товарищ… Вам придется эвакуировать все части вермахта из зоны боевых действий и организовать для военнослужащих лагеря для дальнейшей их передачи под командование наших будущих союзников.

— Мне-то что делать? — осведомился Борман.

— Как партайгеноссе, займитесь упразднением национал-социалистической рабочей партии Германии, — ответил рейхспрезидент и поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Господа, — сказал он. — Германия проиграла войну. Теперь наша задача — проиграть ее достойно. Чтобы нас не уничтожили, как нацию. И чтобы мы могли начать все сначала.

Берлин, площадь перед Рейхсканцелярией. 14 ноября 1941 года.

Дым над городом рассеивался медленно. Осеннее солнце, тусклое и холодное, пробивалось сквозь серые облака, освещая руины, обгорелую технику и собравшихся поглазеть мирных жителей. В центре площади сколотили трибуну.

Перед нею были выстроены полки победителей. Парадки ни на ком не было. Красноармейцы в штурмовых куртках, с бронежилетами поверх, с автоматами и винтовками, еще не остывшие после боя смотрели на своих командиров.

За нашими спинами дымилась Рейхсканцелярия — последний оплот фашистов. Ее удалось усмирить ночью. Загнанные в угол эсэсовцы, фольксштурм и остатки вермахта огрызались, как могли.

Пришлось применить тяжелую артиллерию и танки. В шесть утра над руинами взвился белый флаг. Я приказал отделить агнцев от козлищ, в смысле — солдат вермахта и ополченцев фольксштурма от эсэсовских недобитков. Последних сразу расстрелять.

Утром к Рейхстагу подъехали другие командующие фронтов и армий. Я принял их в импровизированном штабе, размещенном в парикмахерской. Наскоро обсудили текущую обстановку. Уже не фронтовую, скорее — по охране порядка.

В таком огромном городе, как Берлин, слишком много нор, где могли прятаться недобитые эсэсовцы, полицейские, сотрудники Гестапо и просто уголовники. На особые оперативные отделы фронтов ложилась колоссальная нагрузка.

Ясно, что придется привлекать здешних коммунистов, освобожденных из тюрем. Кроме того, придется налаживать быт горожан, заботиться о кормежке и оказании медицинской помощи. Признаться, не без облегчения я назначил комендантом города Берзарина.

На этом же совещании было решено провести митинг. К параду Победы мы еще готовы не были. Да и рано было праздновать. Капитуляция подписана не была и не все части вермахта в Германии сдались.

Правда, по радио выступил назначенный гитлеровским завещанием рейхспрезидентом гросс-адмирал Дёниц и заверил, главным образом своих заморских друзей, что приказал всем частям сухопутных, морских и воздушных сил прекратить бессмысленное сопротивление.

Свежо предание, да верится с трудом. Скорее всего, этот бравый подводник готовит войска к сдаче союзникам. И я надеялся, что в Кремле это хорошо понимают, но сейчас надо было выступить перед нашими войсками.

— Товарищи генералы, старшие и младшие офицеры, товарищи красноармейцы, — начал я. — Сегодня мы стоим на земле, которую враг считал своей навечно, но она стала нашей. Мы прошли от Минска, Бреста, Львова, Таллина и Риги до Варшавы и Берлина. Мы вынесли горечь поражений и радость побед. Мы потеряли многих наших товарищей. Мы их никогда не забудем. — Я помолчал. — Сегодня мы победили. Не потому, что у нас больше оружия или бойцов, а потому, что за нами была правда. Не стану обманывать, война не закончена, враг еще вполне способен совершать подлые вылазки. Мы двигались слишком быстро, чтобы тщательно зачищать тылы, но ядовитые зубы мы у гадины вырвали. Гитлер убит своими же генералами. Палач Гиммлер от страха покончил с собой. Брехуна Геббельса ищут и найдут. Остальная верхушка трусливо бежала и теперь корчит из себя немецкое правительство в изгнании. Мы их всех выловим и будем судить. И вот тогда, товарищи, поедем по домам. Жить, строить, растить детей, чтобы наши внуки никогда не знали, что такое война.