Ни хозяин заведения, ни официанты не удивлялись тому обстоятельству, что посетители редко остается в одиночку за столиком, как и тому, что практически никогда не собираются в количестве, превышающем двух человек. Вот и когда штандартен-оберюнкер сел в дальнем углу, его никто лишний не беспокоил.

Его визави явился без опозданий. Он тоже не щеголял здесь эсэсовским мундиром и начищенными до зеркального блеска сапогами. Обыкновенное пальто, шляпа с обвисшими полями, усталые глаза.

Правда, этими глазами он мгновенно срисовал всех присутствующих. Это был гауптштурмфюрер Вилли Леман, по прежнему служивший в Гестапо, несмотря на все злоключения, постигшие шефа этой организации.

— Здравствуйте, Вилли, — тихо сказал штандартен-оберюнкер, когда тот сел напротив.

— Здравствуйте, Отто, — откликнулся гауптштурмфюрер и тоже заказал подошедшему официанту кофе.

Скорцени дождался, пока подавальщик отойдет, и только потом спросил:

— Вас не настораживает тот факт, что мы опять встречаемся в том же месте, что и первый раз, Вилли?

— Нет, — ответил его собеседник, понижая голос. — Не вам мне рассказывать, что бывает с проштрафившимися…

Он осекся. В это время официант принес кофе. Когда тот отошел, штандартен-оберюнкер быстро кивнул, а гауптштурмфюрер продолжил:

— Надеюсь, на этот раз ваша просьба касается чего-нибудь менее скучного, Отто?

— Это как посмотреть, — вздохнул Скорцени. — Служба наша не оставляет простора для воображения.

— Как я вам уже говорил в прошлый раз, все мы лишь птенцы под крылом у фюрера, милый Отто, и служба у нас одна.

Штандартен-оберюнкеру стало тоскливо. Все и впрямь повторялось. То же кафе, тот же собеседник, почти такой же разговор. Разница заключалась в том, что теперь он выполнял прямой приказ самого рейхсфюрера.

Пусть этот напыщенный болван из транспортного управления корчит из себя большую шишку. Все равно ни к кому другому, он, штандартен-оберюнкер Отто Скорцени, сейчас все равно обратиться не мог. Подрастерял все связи.

— Мне нужна помощь, — сказал Скорцени. — Я хочу узнать, как можно переправить человека в Москву.

— В Москву? — Леман удивленно поднял бровь. — Опять! Зачем?

— Это не важно. Важно, что человек должен оказаться там. И желательно быстро.

Гауптштурмфюрер пригубил кофе.

— Я попробую снова, — сказал он. — Хотя, как я вам говорил в прошлую нашу встречу, советская контрразведка работает прекрасно. Любой неверный шаг, и ваш человек окажется в подвале на Лубянке.

— Может это мне как раз и нужно, — ответил штандартен-оберюнкер. — Скажите главное, вы знаете способ?

— Через Швецию, — тихо сказал Леман. — Есть один консул в Стокгольме. Берет деньги и не задает вопросов. Он может выдать шведский дипломатический паспорт любому. А из Стокгольма в Москву человек с этим паспортом может быть отправлен в качестве дипкурьера.

— Это надежная схема?

— Ничего не бывает надежно на сто процентов, но этот вариант — из лучших.

Скорцени кивнул.

— Организуете?

— Организую. Документы, явки, транспорт, но мне нужно время.

— Сколько?

— Хотя бы неделя.

— Я столько ждать не могу, — проворчал штандартен-оберюнкер и наклонился ближе. — Через три дня мой человек должен быть в Москве.

— Три дня? — удивился гауптштурмфюрер. — Это будет стоить недешево.

— Деньги будут.

Вилли Леман допил кофе, встал, надел шляпу.

— Ждите, — сказал он. — Я дам вам знать.

7 ноября 1941 года, Западный фронт, район Франкфурта-на-Одере.

В ночь на седьмое ноября прекратилась канонада. Тишина давила на уши после недель непрерывной пальбы. Я вышел из блиндажа под снегопад. Белые, крупные хлопья падали на броню танков, остывающие стволы пушек и фюзеляжи самолетов.

— Почему тихо? — спросил у Маландина.

— Во исполнение вашего приказа, Георгий Константинович, — ответил он.

— Да, верно. Заработался я что-то. Пойду посплю.

В девять утра я отправился в расположение 47-й армии. Лелюшенко приказал построить 4-ю стрелковую дивизию для награждения отличившихся. Вместо трибуны поставили кузовами в стык два грузовика, обшив красной тканью с транспарантом.

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 24-Я ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»

— Товарищи красноармейцы и командиры! — заговорил Лелюшенко и голос его разносился над полем. — Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции застала нас на немецкой земле. Мы идем на Берлин. Мы победим!

— Ура! — ответили бойцы.

Командарм в новехоньких погонах на шинели, уступил место на трибуне мне. На этот раз я не стал толкать длинных речей. Хватило и того, что я сказал на партийном собрании. Да и сейчас важнее было произнести то, что просил меня передать вождь.

— Здравствуйте товарищи командиры и бойцы!

По полю прокатилась громовое приветствие.

— Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура, товарищи!

— Урааааааа! Урааааааа! Урааааааа!

— Позвольте также передать вам поздравления от имени и по поручению товарища Сталина!

Тут уж откликнулись так, что, наверное, в Рейхсканцелярии было слышно. А если нет, так скоро услышит немчура, как идут в атаку советские штурмовые роты. Тошно станет. Впрочем, в этой версии истории фюрер, наверняка, сдриснет, не дожидаясь конца.

После речей, началось награждение. Награждали не только орденами и медалями, но и выдавали погоны. И еще дивизии присвоили звание гвардейской за героическое отражение попыток немцев деблокировать познанский гарнизон.

— Говорят, в Москве сегодня парад, — сказал мне Лелюшенко. — А у нас хоть и митинг, но тоже хорошо.

— Еще бы не хорошо, — сказал я. — Хорошо, что мы стоим под Берлином, а не они — под Москвой, Дмитрий Данилович.

— Дело прошлое, Георгий Константинович, но, признаться, были у меня такие мысли, когда они врезали по нам в июне.

— У немца силы много и ума хватает, но нам удалось застать его врасплох, — сказал. — Два года он наступал. На то, чтобы взять некоторые страны Европы, у всех этих фон Боков, фон Леебов и прочих Гёпнеров, ушло всего ничего. Вот и у нас, они думали, будет также, а не вышло…

— Говорят, это вы, Георгий Константинович, уговорили вождя эвакуировать заводы и население из прифронтовой зоны.

— Не уговаривал, убедил.

— Все равно, спасибо.

— Ладно! — отмахнулся я. — Историки разберутся, кто кого и в чем убедил… В общем так, Дмитрий Данилович, сегодня в семь вечера намечается банкет для высшего комсостава. Приглашаю.

— Спасибо, обязательно буду.

Москва, ГРУ, кабинет начальника. 8 ноября 1941 года.

Радиограмма «Брайтенбаха» была принята в Москве в три часа ночи, расшифрована через полчаса и лежала на столе начальника 5-го Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

Павел Михайлович Фитин, возглавлявший разведку с 1939 года, человек, первым назвавший вождю точную дату начала войны, прочитал донесение дважды. Откинулся на спинку стула, протер уставшие глаза.

«Брайтенбах» — это был псевдоним Вилли Лемана, гауптштурмфюрера СС, ценнейшего агента советской внешней разведки, служившего в самой сердцевине Гестапо. Он работал на Советский Союз с 1929 года.

Летом 1941-го именно Леман назвал точную дату нападения Германии на СССР — 22 июня, в три часа утра. Потом помог предотвратить посягательства на безопасность семьи Маршала Жукова, фактически передав посланного Мюллером агента в руки Грибника.

Немного подумав, Фитин вложил в папку расшифрованное сообщение и направился в кабинет народного комиссара государственной безопасности. Накануне окружения Берлина, Берия, как и другие наркомы, не спал.

— Лаврентий Павлович, — сказал начальник внешней разведки. — «Брайтенбах» сообщает, что «Франц» готовит операцию по переброске своего человека в Москву. Цель ликвидация «Старого». Способ переброски, в качестве дипкурьера из Швеции.