Вскоре мы шагали к выгону. С реки тянуло свежим ветерком. Левая рука была плотно примотана к груди под одеждой.

— Стой-ка, — Саша аккуратно подвернула пустой рукав и поправила его за поясом. — Вот. Так лучше.

— Благодарствую.

На выгоне, под старыми ивами, уже кипела жизнь. Парни дымили самокрутками и шутили. Девчата в ярких платьях и пёстрых платках смеялись и стреляли глазами на молодых казаков. На толстом бревне устроился Меренский с тальянкой.

Я поздоровался с нашими: Прохором, Илюхой Бортеньевым, Олегом. Саша осталась чуть в стороне, прислонилась к иве и стала поправлять платок.

Я встал неподалёку, осторожно опёрся плечом о дерево, чтобы не тревожить раны, и стал смотреть за ней.

Меренский сменил песню на более быструю. Молодёжь с визгом пошла в пляс. После «Ручейка» перешли на «Горелки»: пары разрывали руки, неслись вперёд, уворачивались от водящего. Грязь летела из-под каблуков, но никого это не смущало.

Потом гармонь перешла на хороводный мотив. Девчата начали собираться в круг, плавно ступая и заводя песню. И тут одна из них, бойкая, румяная сестра Прохора, пробегая мимо, ухватила Сашу за руку.

— А ну пойдём к нам! Чай, не чужая, чего стоять-то?

Саша попыталась отступить, но девчата сомкнули круг и втянули её в хоровод. Поначалу она опускала глаза, но круг двигался, песня лилась, голоса сплетались единый узор. Шаг за шагом скованность покинула ее, и Саша наконец улыбнулась.

Внезапно воздух разорвал грохот.

Музыка смолкла. Небо, ещё недавно подсвеченное закатом, быстро почернело. С Уссури налетел ветер, сверкнула первая молния, и ударил гром.

— Ой, мамочки!

— Тикаем, братцы!

Под визг и хохот девчата подхватывали подолы юбок и неслись к ближайшим дворам. Парни не отставали, помогая подняться тем, кто поскользнулся на мокрой траве.

— Саша, бежим! — я шагнул к ней, здоровой рукой поймал за локоть и увлёк за собой.

Мы понеслись к подворью Нюрки, промокшие до нитки. Саша бежала чуть впереди, оступилась, но я успел перехватить её почти в падении, притянув к себе правой рукой.

Девушка оказалась совсем близко. Она тяжело дышала и смотрела на меня, не отводя глаз. Мы застыли на пару мгновений, будто не замечая, как с неба льёт вода.

— Держись за меня. Скользко!

— Держусь, Андрей!

Дальше уже не бежали. Я довёл её до калитки бабы Серафимы, всё ещё держа за руку. Саша толкнула ее и шагнула во двор, а я остался снаружи. Повисла пауза.

— Доброй ночи и Ангела ко сну, Андрей, — сказала та, опуская глаза.

— И тебе, Саша. Беги уже, а то простудишься.

Я развернулся и сделал несколько шагов, когда сквозь шум дождя услышал её голос:

— Обожди, Андрей!

— Что случилось? — обернулся я.

— А покажешь мне своего тигра?

— Покажу, — улыбнулся я. — Обязательно покажу.

Через три дня в станицу пришёл паровой катер.

Я сидел на крыльце, когда со стороны реки показался дым. Станичники потянулись к пристани.

— Говорят, это батя с атаманом прибыли! — забежал во двор улыбающийся Олег.

Не прошло и получаса, как по дворам разнесли приказ атамана:

— Всем строевым явиться в парадной форме на общее построение через два часа.

Степан Анисимович влетел в курень с улыбкой. Глаза его светились.

— Ну, Поля, доставай парадную справу! — велел он жене.

На станичной площади собралось всё Лончаково: бабы в нарядных платках, старики, мальчишки, молодежь. Ровным строем стояли казаки в тёмно-зелёных чекменях, на солнце желтели амурские лампасы. Рядом замерла учебная команда. Мы с Олегом стояли в толпе.

На крыльцо правления вышел атаман Огородник. Он обвёл площадь взглядом, дождался, пока стихнет гомон, и развернул лист бумаги с двуглавым орлом.

— Казаки! — голос атамана торжественно разнёсся над площадью. — Довожу до вашего сведения Высочайший указ Государя Императора от 26 июня 1889 года! Слушай!

Площадь замерла.

— Государь Император Высочайше соизволил утвердить Положение об образовании из Уссурийского пешего полубатальона Амурского казачьего войска самостоятельного Уссурийского казачьего войска, с присвоением оному особого округа в составе Приморской области…

Толпа сперва ахнула, а потом взорвалась радостными криками. Случилось то, о чём раньше только слухи ходили: теперь мы были не частью Амурского войска, а отдельной силой на восточных рубежах империи.

— Тихо! — Огородник поднял руку, хоть и сам едва сдерживал улыбку. — В связи с образованием нового войска грядут изменения. Будем формировать новые десятки и сотни. На днях в нашу станицу прибудут новые переселенцы-казаки с Кубани.

— Любо! — прокатилось по толпе.

Огородник не спешил уходить. Взял папку, откашлялся и, найдя меня взглядом, продолжил:

— Казак Громов! Встать в строй учебной команды!

— Андрюха, чего застыл? Иди давай! — Олег ткнул меня локтем в бок.

Я шагнул вперёд и, придерживая раненую руку, встал рядом с Прохором. Тот ободряюще подмигнул.

Атаман наконец раскрыл папку.

— Вот рапорт капитана второго ранга Петра Алексеевича Шестакова, командира парохода Добровольного флота «Кострома». В нём сказано, что казачий сын Андрей Васильевич Громов проявил исключительную храбрость при обороне форта Новая Москва в Абиссинии против французских войск. Будучи приговорённым к смерти, вместе с другими пленными захватил французскую канонерку «Метеор». А следуя на Дальний Восток, проявил бдительность и самоотверженность, лично выявив и обезвредив убийцу гвардейского ротмистра на борту судна.

Над площадью повисла тишина. Казаки в строю переглядывались, бабы за нашими спинами заохали. У меня даже щеки краской налились.

Ещё и Добрецов на краю сознания съерничал: «Терпи, Андрюха. Медные трубы они такие».

— На основании вышеизложенного и по представлению военного ведомства приказано: за выдающуюся храбрость и заслуги перед Отечеством наградить Громова Андрея Васильевича серебряной медалью «За храбрость» для ношения на груди на Георгиевской ленте!

По толпе прокатился гул удивления и восторга. Мне всё же восемнадцать лет, а тут такая награда.

— Также приказано, — продолжил атаман, — восстановить казака Громова во всех правах в связи с подтверждением его личности. Вернуть личное и трофейное оружие согласно проходному удостоверению. Кузнецов!

Из-за спины атамана вышел магазейщик Пал Палыч Кузнецов. В руках и на ременной перевязи у него было моё оружие, изъятое у хунхузов: французский револьвер Шамело-Дельвиня, винтовки Кропачека и Лебеля, а еще морской французский тесак. Пал Палыч спустился с крыльца и передал мне связку. Прохор подскочил помочь, а то одной рукой было несподручно.

— И последнее! — поднял голос Огородник. — Зачислить казака Громова в учебную команду станицы Лончаково!

— Любо, братцы! — выкрикнул из строя Сашка Меренский.

— Любо! — подхватил строй малолеток, а за ним и вся станица.

Я стоял с винтовкой Лебеля в правой руке и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Знал, что вопрос рано или поздно решится, но вот так, сейчас, при всей станице, никак не ожидал.

Вечером в курене Кравцовых яблоку негде было упасть. Степан Анисимович закатил пир. Стол ломился от дичи, рыбы, пирогов и разносолов.

— За царя-батюшку! И за Уссурийское казачье войско! — провозгласил крестный, поднимая чарку.

Мы дружно сдвинули кружки.

Выпив, Степан Анисимович закусил солёным груздем и повернулся ко мне.

— Ну что, крестник, объясню, как оно вышло. А то ты, поди, на атамана обиду держишь, что он тебя столько времени в подвешенном состоянии держал.

— Да какая там обида, Степан Анисимович.

— Вот и слушай. Когда Албазов со своим десятком фанзу лаоды брал, они там всё вверх дном перевернули. Сгребли бумаги, шмотки, твой ранец и свезли атаману в правление, чтобы потом дуван по-честному разделить. Ох и неохота было Албазову твой французский револьвер отдавать! Шибко он ему приглянулся.